сборник свободных авторов

 

Главная

Архивы
Рецензии
Иллюстрации
Авторский договор
Редакция
 

Конкурс "Видеть сны"

p class=MsoNormal>Конкурс «Видеть сны»

 

Объявляем конкурс мистических и фантастических произведений «Видеть сны» (рассказы, части повестей или романов и стихотворения). Все конкурсные произведения публикуются в сборнике «Парадоксы творчества» на общей основе. Объем – не менее 4 стр. (8 000 зн. прозы или 160 поэтических строк), не более 18 стр. (36 000 зн. прозы или 720 поэтических строк).

Конкурс стартует в январе, в 33-ем выпуске, будет продолжаться по апрель включительно, т.е. будем публиковать конкурсные произведения в 33, 34,35 и 36 выпусках. В 37-ом выпуске подведем итоги и соответственно объявим победителей.

 

Победителей будет трое.

1 приз – издание книги бесплатно (тираж 50 экз, 50 стр. ч/б мягкая обложка, 5 ч/б иллюстраций. Или скидка при издании книги 3500 руб. Приз действителен до мая 2010 года.)

2 приз – бесплатная публикация 10 стр. в сборнике «Парадоксы творчества» (в одном или нескольких выпусках)

3 приз – бесплатная публикация 4 страниц и иллюстрация в сборнике «Парадоксы творчества».

 

Членов жюри объявим после 20 января.

 

Произведения на конкурс присылайте к нам в редакцию, paradox_tv@km.ru

 

C уважением, главный редактор сборника «Парадоксы творчества», Анна Соболева

Конкурсные работы

 

33-й выпуск

 

Людмила Калиновская

 

 

Гадание

 

Моему мужу посвящаю

 

Я как-то в ночь под Рождество

Решила погадать.

Набросив шаль, надев пальто,

Пошла ведро воды набрать.

 

Светили звезды в небесах,

И только месяц не сиял.

Средь ночи я к колодцу шла –

И страх меня терзал.

 

Крутила ворот я за ручку,

Тянув с глубин ведро.

Вода плескала тонкой струйкой,

Со звоном падая на дно.

 

Не оборачиваясь, по поверью,

На то, что было за спиной,

Я быстро, закрывая двери,

Ведро поставила с водой.

 

Водицы, ночью принесенной,

В стакан с кольцом налив,

У зеркала с свечой зажженной,

Я села, косы распустив.

 

Сидела в комнате одна,

Со страхами борясь.

И только тени от огня

Сплетались в зеркалах.

 

И стало видеться мне вдруг:

Широкая поляна –

На ней стоят деревья в круг,

И там – мужчина ладный.

 

Я все прикрыла, торопясь,

Задула свечи и легла,

Молитву, тихо прочитав,

Уснуть я так и не смогла.

 

Свой путь заканчивал уж год

И новый праздник подходил,

Но вот однажды, у ворот

Столкнулась с милым я своим.

 

Когда поздравили друзья

И счастья пожелали,

Тогда и вспомнила вновь я

Про тайное гадание.

 

Ту ночь под праздник Рождества,

Загадочных теней мельканье,

И как тряслась от страха я

И рябь воды в стакане.

 

Я изумилась, вспомнив это.

Так значит, есть глубокий смысл,

В гаданье тайном – до рассвета,

Судьбы связующая нить.

 

1990г.

 

Я могу на тебя колдовать

 

Из кувшинок я пью лунный свет…

Ты спешишь, мой красавчик, домой!

Где ж бродил целых тысячу лет?

Задаю я вопрос тебе свой.

 

Моих длинных волос паутина

Пусть опутает ноги твои,

Чтобы ты никогда, мой любимый,

Не покинул пенаты мои!

 

Я тебя так любила, а ты,

Обещался женою назвать.

Потихоньку сбежал и забыл,

Что могу на тебя колдовать.

 

О! Как сладко же ты засыпаешь,

И румянит вечерний закат

Твои щеки и губы, а знаешь,

От меня не сбежишь ты назад!

 

2008г.

 

 

Я – атом планеты

 

Я летаю во сне,

Я летаю всегда,

Кружит ли снег,

Или всюду вода.

 

Среди россыпи звезд,

И тумана в ночи,

Как кометы я хвост.

Мои руки – лучи.

 

И вся я – из света,

И вся – из эфира,

Я – атом планеты

Из тонкого мира!

 

12.2007г.

 

 

 

Саша Найдёнова

 

Подарок нищей старухи

 

Зарплаты в школе не выдавали второй год. Но зато можно было отовариться в местном проммаге в её счёт. Таз и набор рюмок у меня уже были. Ещё были кастрюли. Пустые. И в холодильнике было пусто. До ужаса хотелось мяса. Впиться зубами в свежеподжареный ломоть, чтобы сок стекал по подбородку, рвать и глотать плохо пережёванные волокнистые куски – до состояния опьяняющей сытости. Я думала об этом не переставая. Но не одной мне приходилось туго. Это стоимость независимости. Страны и моей собственной. Другим удавалось как-то выкручиваться. Я же выкручиваться не умела. Просто плыла по течению.

Пошла в парк и долго смотрела на пару белых лебедей. Они почему-то не улетели в тёплые края, хотя было довольно холодно. И по утрам на лужах появлялась замёрзшая корка. Бродила по асфальтированным тропам, собирала кленовые листья и вспоминала момент ссоры. Ты кричал так громко и долго, что я перестала тебя слышать и понимать.

– Да что ты всё липнешь ко мне?! Я задыхаюсь от твоего присутствия, ты контролируешь меня, давишь на меня, – слова, как камни из пращи летели в меня обнажённую, и я не могла от них защититься.

Это была неправда. Я только всё время думала о тебе. Часто ночами прислушивалась к еле слышному дыханью, уткнувшись носом в тёплую спину. Боялась, что поутру ты рассыплешься искрами солнечного света, боялась забыть твой запах и голос, боялась расплескать это глубокое чувство радости. Ты раздражался от моих прикосновений, раздражался, когда я молчала и когда я говорила. Я не о том молчала, я не о том говорила. Просто не любил. А я слишком сильно и глубоко чувствовала, так сильно, что ты стал задыхаться от этого. И я ушла. Сама. Чтобы ты дышал легко и свободно.

Присела на лавочку. На противоположной стороне, на бетонном блоке сидела старушка. Рядом с ней стояла небольшая жестяная банка с мелочью. Нищенка в цветном тряпье с балалайкой. И повязка на глазу, как у пирата.

– Впору и мне так же, – мелькнула горькая мысль, – «...с рукой, протянутой за счастьем».

В кошельке оставалась ещё кое-какая мелочь. Вполне хватило бы на хлеб до конца недели. Старушка внимательно посмотрела на меня. Я смутилась, торопливо поднялась и направилась к выходу. Вдруг резко остановилась. Достала кошелек и, повернувшись, высыпала его содержимое в банку. Молча заторопилась прочь.

– Погоди, – бросила вслед старуха, – на, возьми.

Я обернулась. Нищенка протягивала мне огрызок карандаша. Химический ... если его послюнявить, то язык окрасится в фиолетовый цвет. Когда-то у меня был такой же.

– Спасибо, но мне не...

– Бери, дура малахольная, коли дают, – оборвала нищенка, – кто ж от счастья-то отказывается?! Вот дурёха!

Я неуверенно подошла, взяла карандаш, поблагодарила и побрела домой.

В тот вечер поужинала остатками вчерашнего супа. Денег не осталось ни копейки и ума не могла приложить, где их взять. Можно было позвонить – и ты принёс бы еды и денег, но тогда... Нет. Я должна тебя отпустить. Я отпускаю тебя.

И всё же позвонить хотелось больше, чем есть, спать и жить. Достала из комода ножницы и неторопливо перерезала телефонный провод. Подумала и также перерезала витой шнур у основания трубки, и ещё раз у основания аппарата. Стало легче. Теперь можно сосредоточится на том, как жить дальше. Как и для чего?

Вечером достала из сумочки карандаш и внимательно его рассмотрела.

– Да, уж ... счастье моё вот такое убогое.

Полезла на антресоли и отыскала позабытую папку с рисунками. Достала чистый лист и лёгкими штрихами набросала силуэт котёнка с длинными усами и улыбкой Чеширского кота из известной сказки.

– Чем я не Алиса из Зазеркалья? – впервые за последние дни тихо рассмеялась.

 

Уже далеко за полночь коснулась головой подушки и отключилась до самого утра.

Проснувшись, долго не открывала глаза. Мне нравились эти первые минуты, когда возвращаешься в себя после странствий по загадочным ночным просторам и пытаешься представить, каким сложится этот день. Вдруг в ногах кто-то зашевелился.

– Что это?

На постели лежал котёнок. Потревоженный моими движениями рыжий пушистый комочек потянулся, открыв взору нежный персиковый животик, и громко сказал: «Мяу».

 – Ты чей? – подхватила малыша на руки и внимательно его рассмотрела. Недель пять-шесть, не больше. Чистенький.

– Но, откуда? Двери заперты, и уж точно он никак не мог проникнуть через балкон. Кто-то принёс? Но кто? Ко мне уже сто лет никто не захаживал.

– Давай знакомиться. Я – Саша. А как тебя зовут?

Котёнок внимательно посмотрел на меня и снова сказал: «Мяу».

Голодный. Торопливо натянула джинсы и старый свитер, спустилась двумя этажами ниже и долго благодарила соседку за одолженную купюру, обещала вернуть долг при первой же возможности. Спотыкаясь, мчала в гастроном за молоком.

А потом сидела на полу и смотрела, как котёнок проворно лакал жидкость крохотным розовым язычком. Отрывала куски батона и запивала их прямо из надрезанного пакета.

Малыш насытился, зевнул, сыто потянувшись, и улёгся у меня на коленях, довольно мурлыча. Когда-то я мечтала именно о таком котёнке. Но отец страдал аллергией на шерсть. Потом он умер, а через год умерла мама. От инсульта. Шла по улице, упала и через три дня, не приходя в сознание, оставила меня одну. С тех пор прошло несколько лет, а казалось, что и папа и мама вышли по делам и вот-вот вернутся. В какие-то моменты я даже слышала их шаги на лестничной клетке.

Задумчиво прижимала котёнка к груди и всматривалась во вчерашний рисунок, небрежно покинутый на кухонном столе. Оделась, подхватила карандаш и побежала в сквер. Долго металась по усыпанным палой листвой аллеям. Начал моросить дождь. Худые сапоги быстро промокли. Ничего этого я не замечала, всё искала глазами странную старуху с балалайкой в руке.

Когда вернулась домой, взяла новый лист бумаги и нарисовала крынку молока. И связку сосисок, и буханку свежего хлеба. И пузатый апельсин. Помедлив мгновение, дорисовала пакет чая, лимон и сахарницу с горочкой искристых кристаллов.

Утром у нас был шикарный завтрак, ароматные немецкие сосиски, свежее коровье молоко под слоем сливок. С пылу, с жару – хлеб обжигал ладони. Я не задумывалась о причинах и следствиях. За свою жизнь я достаточно много думала и при этом постоянно ошибалась. Теперь пришло время воспринимать жизнь такой, как она есть. Шаг за шагом, только сегодня – без вчера и завтра. Руки обнимали фарфоровую чашку с чаем, где плескался лимон и отражались мои спокойные глаза.

Я больше не пошла на работу. Наверное, меня уволят, так как я даже не потрудилась перезвонить директору. Мне было всё равно, что происходит в большом мире. Самое главное, что у меня было Счастье. «Счастьем» я назвала котёнка. А ещё каждый день я клала карандаш в карман, подхватывала под руку папку – и мы с моим маленьким другом отправлялись в парк. Я рисовала облака, деревья, прохожих. Обычными цветными карандашами. И наконец-то перестала ждать. Я не перестала любить, только затаила это чувство где-то очень глубоко. От постоянных прогулок и хорошего питания мои щёки порозовели, появился блеск в глазах, исчезла болезненная худоба. И только нищенка больше не попадалась мне на глаза.

Так мы и жили. А по вечером я рисовала продукты, которые поутру появлялись на кухонном столе. И ещё нарисовала поводок для Счастья и новые сапоги. В старых окончательно отвалилась подошва.

В канун Нового года привычно сунула подросшего котёнка в сумку, отправилась в парк. Долго прорисовывала огрызком карандаша знакомые черты. Насмешливые зеленовато-серые глаза, сеть морщинок в уголках. Твою очаровательную улыбку и прямой нос. Поселила доброту и заботу на лице, спрятала любовь в чёрных зрачках. И немножко грусти. Хочется верить, что ты вспоминаешь обо мне, и может быть даже скучаешь.

Очнулась только, когда окончательно стемнело. Упаковала рисунок и позвала Счастье. Обычно котёнок играл возле меня или копошился в тёплом шерстяном свитере, уложенном на дно сумки.

В тот вечер я его не нашла. Я обежала все дорожки, заглядывала под лавочки и всматривалась в кроны деревьев. Звала и ждала. А потом сидела в приёмной милиции и долго объясняла, что у меня пропало Счастье. Пожилой дежурный соглашался со мной, кивал головой, обещал помочь, а сам тихонько подталкивал меня к выходу и крутил пальцем у виска за моей спиной:

– Иди, девонька, домой, иди. Новый год на дворе, праздник. Тебя дома ждут. И счастье тебя там ждёт.

– И правда, когда-то я слышала, что кошки найдут путь домой из любого места, – подумала я и, сломя голову, помчалась домой. Окинула взглядом пустую площадку перед входной дверью, не раздеваясь плюхнулась на стул. От каждого шороха вздрагивала и опрометью выскакивала в коридор, где зевали распахнутые настежь двери. За окном раздавались вспышки фейерверков, шум, музыка и веселье. Приближается новый год одиночества. Так и уснула, уткнувшись заплаканным лицом в мокрые рукава плаща.

Не проснулась даже, когда меня раздевали и переносили в постель, заботливо укрывали верблюжьим одеялом. Всё плакала и плакала, как ни до того, ни после.

Утром проснулась от запахов всевозможных яств и ароматного кофе. Совершенно разбитая, сползла с постели и поплелась на кухню, не веря собственному обонянию. Распахнула дверь. Лёша в смешном фартуке накрывал на стол и разговаривал с рыжим котенком, свернувшимся в клубочек на табурете.

Не помню, как оседала на пол, как ручьями бежали слёзы, не помню, как он подхватывал меня на руки, убаюкивал и говорил, что всё будет хорошо. Помню только, как ослепительно сверкала любовь из четырех зелёных глаз, направленных на меня.

Не было ни объяснения, ни обещаний. Только чувство покоя. А потом я помчалась в парк. Знакомый силуэт в лохмотьях расположился на усыпанной снегом лавочке.

– Спасибо Вам ... большое, – я бросила в жестянку карандаш и робко улыбнулась.

– Дурёха, ты дурёха, береги счастье-то теперь, – насмешливо ответила старуха, но глаза её смотрели с нежностью, как когда-то мамины. Я не удержалась и упала на колени, поцеловала её морщинистые дрожащие руки. Потом, устыдившись порыва, торопливо вскочила на ноги и побежала к выходу, где на меня ожидали Лёша с котёнком на руках.

И ещё раз оглянулась. Лохматый снег всё падал и падал на пустующие деревянные лавочки в конце аллеи.

 

8 Jan 2009 Seattle

 

 

34-й выпуск

 

 

Андрей Воробьёв

 

Падший

 

 Небо звало. Проходили дни, пролетали годы. А высь все манила к себе. Смотря на смеющееся солнце в вышине, на проплывающие на горизонте леса и бескрайние поля, на вьющуюся под ногами дорогу, хотелось оторваться от земли, раскинув крылья, поднимаясь все выше и выше. Хотелось воспарить над обыденным, и, купаясь в потоках чистого воздуха, прикоснуться к чему-то недоступному большинству людей.

 В вышине пронесся серый сокол, пронзительным криком возвестивший о своем приближении. На фоне застывшей в ожидании чего-то природы он выглядел квинтэссенцией свободы.

Как тихо. Похоже на затишье перед бурей. Я помню эту тишину. Почти как тогда. У Черной Гряды. Там была страшная битва. Там я вел в бой легионы Падших. Нас было больше, чем песка в море. А не выжил почти никто. Почему? Я не знаю. Наверное, так распорядилась судьба.

 Меня удивляло, почему нас называли Падшими. Разве мы пали? Разве мы зло? Мы всего лишь хотели Жить. Жить по-своему. Мы презирали шаблоны. Мы всего лишь хотели Искать. И находить. Наверное, стремление к чему-то большему у нас в крови. Это бесценный дар, хотя большинство людей считают это проклятьем. Пусть так. Но тогда я лучше буду проклятым. Отравленным. Но не желающим исцеляться.

 А небо звало и звало. Мне бы крылья. Когда-то они были у меня. Но я потерпел поражение. Тогда, на Черной Гряде. Я выжил, но потерял крылья.

 Душу рвал вопль, комом нараставший внутри. Почему? Почему все обернулось так? Меня сжирало чувство бессилия, адским огнем пожирая остатки моего я. Рука рванула с пояса нож и сама по себе метнула его в ближайшее дерево.

 Чуть позже гнев отступил, сменившись чувством опустошенности. Я знал, что должен научиться подавлять такие вспышки, если хочу вернуть крылья, но ничего не мог с собой поделать. Я заставил себя встать. Не время жалеть себя. Нельзя этого делать. Иначе крыльев лишится душа, а это намного страшнее.

 

 Я шел вперед по дороге по направлению к Анагральскому лесу. Когда-то там была империя эльфов, ныне от нее не осталось и следа. Время победило даже бессмертных. Почти весь их народ последовал за мной на Черную Гряду, чтобы вырваться из тесных объятий гниющего мирка. И почти все они погибли, познав вкус вражьей крови и заплатив за это знание своей. А я… Я не мог себе простить их гибели.

 - Снова казнишь себя? – это сказала Эйтель. Моя любовь. Эльфийка, прошедшая вместе со мной бесчисленное множество миров, чтобы вступить в битву в одном из них. И проиграть ее вместе со мной.

 - Да.

 - Это был их выбор.

 - Знаю. Прости, Эйтель.

 - За что?

 - За то, что втянул тебя во все это.

 - Я сама последовала за тобой. И так будет всегда.

 - Что бы я делал без тебя.

 Она улыбнулась, но не ответила. Она просто знала, что я вложил в эти слова.

 Мы продолжали путь. Изредка на дороге встречались путники, но они отчего-то не торопились подойти к нам близко, стараясь пропустить вперед или подождать, пока мы пройдем. Люди. Теперь они правили этим миром. Нелюдям скоро придется выбирать: очеловечиться или повторить атаку на Черную Гряду. Каждый из этих вариантов сулил смерть: первый – медленно-разлагательную, второй – быструю и, в некотором роде, достойную.

 Я пытался объединить их. Найти оставшихся эльфов, гномов, гоблинов, орков, нагасов, темных, светлых, серых - всех, кто захотел бы последовать за мной. Получалось плохо. Стражи Черной Гряды отправились за мной, гоняя меня по всему континенту. Нет такого места, где я и Эйтель чувствовали бы себя в безопасности. Только постоянное движение могло спасти нам жизни.

 Стражи. Одно это слово заставляло кровь кипеть в венах. Воины, поставленные беречь мир от проникновений извне. И другие миры от проникновения из нашего. Когда-то и я был таким. Пока однажды не встретил Эйтель. В тот миг передо мной встал выбор: исполнить долг и позволить ей, в конце концов, умереть, или же выпустить эльфийку в Пограничье, тем самым, рвя все связи со своим родным миром. Решение принималось долю секунды. Случай, а может судьба, но я оказался по другую сторону баррикад. С тех пор мы шли сквозь миры, помогая тем, кто хотел другой жизни, ее обрести. И вот теперь нам самим нужна помощь. Но ее ждать неоткуда.

 

 Стражи гнали нас все дальше на Север, по пути уничтожая всех Падших или тех, кто мог к ним примкнуть. Ибо мы – угроза веками стоящему порядку. Я знал, что вечно продолжаться это не может. Рано или поздно, враги нас настигнут и тогда… Бой. Смерть.

 

 - Ангаральский лес, - прошептала Эйтель. - Я чувствую, эльфы тут еще остались.

 Желтый лист упал с клена и запутался в белых волосах эльфийки.

 - Оставь его, - улыбнулся я, когда она захотела вытащить его. - Так красиво.

 Эйтель весело подмигнула мне, но лист не тронула.

 Тропа вела нас в чащу. Туда, где некогда стояла пограничная крепость Келлонданар – «крепость серебряного пламени», от которой остались поросшие мхом, полуразваленные стены. Мы вошли туда на закате. Едва я ступил в разрушенные ворота, как из ниоткуда передо мной появился воин. Тяжелый лук с закрепленными на нем костяными пластинами и манера держать это оружие выдавали в нем Мастера. Даже среди Мастеров по праву рождения. Среди эльфов.

 - Мы ждали тебя, Падший.

 - Чего вы хотите?

 - Уйти отсюда. Падший, нас осталась всего сотня. И мы обречены. Не время, так мечи людей, в конечном счете, уничтожат нас. У нас нет выбора, кроме как просить тебя возглавить нас. Ты уже штурмовал Гряду. Если ты не добьешься успеха – никто не добьется.

 - Для меня честь вести вас, но нас слишком мало. Сотня эльфов не прорвет оборону Стражей. Да, их осталось едва ли больше вас после той битвы, но они на своей территории. Любая попытка победить их силами менее чем в десять раз превосходящими – верная смерть.

 - В мире есть и другие желающие уйти. Мы поможем тебе найти их.

 - Как твое имя, лучник?

 - Эривиэль.

 - Тогда вперед, Эривиэль. К победе.

 - Не спеши, Падший, - голос заставил меня резко развернуться.

 На обломках стены стоял Риар. Мой главный враг. Предводитель Стражей.

 

 - Не спеши, Падший, – повторил Риар. - Твой путь окончится здесь.

 - Уверен? Неужели могучий повелитель Черной Гряды привел в Ангараль всех своих воинов?

 - Всех? Нет, ну что ты. Всего половину. Но этого хватит, уверяю тебя.

 - Уверен?

 - Ты имеешь в виду своих новых друзей? Брось, Падший. Признай, ты проиграл. Сдавайся, и сможешь занять свое место рядом с нами.

 - Послушай, Риар, нам не о чем говорить?

 - Я предлагал, ты отказался. Через час от вас не останется даже горсти пепла.

 - Увидим.

 

 Я стоял на возвышении во внутреннем дворе крепости, сжимая двуручный меч. Рядом изваянием застыла Эйтель. Чуть ниже замер, положив стрелу на тетиву, Эривиэль. Мы ждали. Сотня эльфов приготовилась к битве. Мне казалось, что я чувствую их всех вместе и каждого отдельно, слышу их мысли. Сотня эльфов. Полсотни Стражей. Долг против Сердца. Сколько мы продержимся? Не знаю.

 

 Стражи Гряды устремились на нас. Эльфы встретили их стрелами, но лишь немногие враги упали на землю мертвыми. Магии, вложенной в оружие моих новых союзников, явно не хватало на то, чтобы пробить щиты недругов. Только костяной лук Эривиэля пылал зеленым пламенем, и его стрелы разили беспощадно, прошивая Стражей насквозь.

 А через несколько мгновений случилось страшное. Сшибка. Клинок на клинок. Грудь на грудь. Отбросить гардой меч врага в сторону, занести меч над головой. Ударить, смяв шлем одного Стража, чтобы через миг встретиться лицом к лицу с другим.

 Мои эльфы дрались так, как дерется загнанная в угол нелюдь, когда терять уже не просто нечего, когда даже жизнь давно проиграна судьбе в карты. Но эльфы не торопились платить этот долг. Они умирали, но продавали свои жизни очень дорого. Раненые воины леса сами бросали себя на вражескую зачарованную сталь, выводя тем самым Стража из боя, давая своим друзьям возможность убить врага, пока его оружие не способно разить.

 И Стражи дрогнули. Не ожидав подобного фанатизма от последних эльфов и их нового командира, воины Черной Гряды подались назад. Все чаще облаченный в белый с золотом плащ воин падал на землю, сраженный стрелой или шпагой сына Анаграля.

 Вдох. Выдох. Вдох. Удар. И еще удар. Осталось немного. Враги выдыхаются. Нас осталось больше тридцати против их полутора десятков. Чуть-чуть нажать, а затем… Как же близка победа.

 

 Воздух стал густым и теплым. На мгновенье ткань реальности натянулась, как струна, а затем лопнула, взорвавшись с грохотом и опав синими языками пламени. Везде, докуда хватало глаз, появлялись синие бутоны, из которых выходили… Стражи. Риар бросил в бой всех оставшихся бойцов…

 

 Нас почти не осталось. Шестеро против пятидесяти. Наверное, это конец. Что ж, по крайней мере, я боролся. Но как же не хочется умирать… А Эйтель? Что будет с ней? Нет, я заплачу любую цену за то, чтобы те, кто последовал за мной, больше не умирали. Как же мне нужна хоть малая толика армии, штурмовавшей со мной гряду четыре года назад…

 

 - Вернись к нам! – прозвучало в моей голове. - Оставь эльфов, они обречены. Спасай себя и Эйтель!

 - Нет.

 - Ты не понимаешь! Это же Смерть! Конец Вечности!

 - Нет.

 - У изгнанного Стража нет посмертия, или ты забыл?

 - Нет.

 - Ты не изменился, командир. Ты не лгал нам четыре года назад. Ты звал нас, и мы пришли.

 

 - Ты звал нас, командир, и мы пришли.

 А потом едва заметные в ночном воздухе тени поднялись из земли. Жизнь и смерть. Страх и вера. Павшие за свою свободу воины закружились в хороводе, сплетаясь в огромную сферу, зависшую надо мной. Стражи подались назад, не зная чего ожидать от подобного. Да я и сам не знал. Только тела погибших эльфов вдруг стали становиться прозрачнее, пока не исчезли совсем. Вдох. Выдох. Вдох. Сердце бьется быстрее. А потом был звон струны и вспышка, на миг ослепившая всех, кого судьба привела в Келлонданар.

 

 Я открыл глаза. Вокруг меня, Эйтель и оставшихся в живых моих теперь уже кровных братьев стояли все погибшие сегодня эльфы. Девяносто шесть солдат, вернувшихся из-за порога, благодаря своим предшественникам.

 - Это твой шанс, командир, - прошептал один из духов, исчезая. - Мы заплатили за него своими посмертиями. Отомсти за нас.

 - Спасибо, брат.

 - Прощай, командир.

 

 Что ж, Риар. Теперь это будет равный бой. Сегодня мы закончим этот спор.

 - Ты со мной, Эйтель?

 - Всегда.

 

20 сентября 2007 г.

 

Мери Грин

 

Летний сон

 

Душевно и тихо

Сливаясь с мечтой,

Я в ночь полудикой

Взрастаю травой.

Смеются букашки,

И стелется Лён,

Он, видно, в ромашки

Очень влюблен.

А я подымаюсь

К высокой траве,

В себе разбираюсь,

В траве мураве.

Могу быть фиалкой,

Смогу сорняком,

А может быть галкой

Взлечу над пеньком.

И что мне дыханье

Сырое земли,

Отдам в подаянье

Ей руки свои.

И сею-посею

В траве лебеду,

Вечернею сенью

Зарю приведу

Я в черные реки

Блестящих волос,

Жеманные звуки

Закатов и грез.

 

 

Наважденье

 

Ночное море, тихое шептанье волн,

Костер погасший у затихшего причала,

Там где-то громко чайка прокричала

И унеслась в глубины темных вод.

 

А в небе далеко луна сверкает

И освещает звездам Млечный путь,

Там - Маленький мой Принц мечтает,

Свирель играет тихо песню - тут.

 

Ночное море, нежности виденье,

Седая пена у скалистых ног,

Она взлетает вверх, как наважденье,

Разбитое о каменный порог.

 

 

 

Артём Зеркало

 

 

Остановившееся время

Часть 1

 Уже спускаясь на улицу, я заметил странности: было очень тихо... Не шумел ветер, не пели птицы, даже собаки и те молчали. Полностью я понял произошедшее, спустившись вниз. Всё замерло... Листья остановились на полпути от дерева к земле, собаки замерли на полугавке, где-то в небесной синеве зависли в своём полёте птицы, и только я двигался.

 Остановилось само время... Идя по улице, я видел всех этих людей, животных, машины. Все движения были незавершёнными, было неприятно смотреть на эту незаконченность, но я шёл, шел, не зная, в принципе, куда иду. Движение было для меня единственным, что могло сломать эту остановку. Разорвать путы остановившегося времени... Но всё продолжалось - время всё так же стояло на месте, люди всё так же замерли в бесконечном движении. Было обидно - почему я?! Почему я должен это видеть?! Почему я не могу стоять вместе со всеми?! Но мне приходится идти, двигаться в бесконечном царстве застывших навсегда фигур...

 А потом пришли безразличие и тупая отстранённость - всё, что было секунду назад ужасным, стало совершенно ненужным и не касающимся меня. Но я всё шёл, шёл в неизвестность и пустоту. К краю остановившегося времени, к границе застывших иллюзий - я шёл к морю.

 Застывшие человеческие фигуры были просто изваяниями - плевать на них. Замершие брызги воды - всего лишь стекло... Побережье - волна, опрокидывающаяся на берег, тоже не успела дойти до конца. Интересно, а вода твёрдая? Шаг, сперва лёгкий, чтобы попробовать на прочность - вода твёрдая как сталь. Ещё шаг... Ещё несколько. Под ногами вода, я иду по ней. Сквозь прозрачное морское стекло видно застывших рыб, остановившиеся водоросли - красиво, но не интересно. Нужно куда-то идти, ведь у меня впереди вечность. Вечность, сжатая в одно мгновение. И я могу всё!!! Я властелин этого мига! Но нужно ли мне это? Променял бы я свою иллюзорную власть на то, чтобы стоять с этими людьми? Да... Променял бы... Мне уже плевать, почему остановилось время, плевать на то, кто это сделал и как. Вернулся ужас и заполнил собой всё вокруг. Я должен вечность скитаться в закатных сумерках среди улиц этого города...

 

***

 Я увидел движение на другом конце улицы. Быстрое, почти незаметное. Перебежав дорогу, я увидел девушку. Самую обыкновенную, хотя и странно одетую. На ней были джинсы, тяжёлая клёпанная кожаная куртка, такой же ремень, а на голове выставленный ирокез, но, несмотря на весь свой вызывающий вид, она плакала. Тушь растеклась по обеим щекам так, что нельзя было определить цвет её кожи. На меня она обращала внимания не больше чем я на безмолвные недвижимые фигуры вокруг. Одна её рука была где-то за пазухой куртки, другой она пыталась стереть постоянно катящиеся из глаз слёзы. Я подошёл к ней, и она подняла на меня глаза - в них читалось дикое отвращение ко всему и, что странно, боль загнанного зверя. Губы беззвучно шевелились, и я прочёл: "за что?"

 Дальше всё было как будто в замедленной съёмке - в её руке появился пистолет, и она выстрелила... Себе в голову... В ту же секунду тело замерло, и с другой стороны головы показалась головка пули. Она не выдержала... Из застывших пальцев я попытался вырвать пистолет - не вышло, как будто всё вокруг сделано из искусно расписанного камня. Больше не смотря на труп панкушки, я развернулся и ушёл.

 

 

Роман Зернин

 

Забудь, но вспомни

 

Посвящается

Екатерине Голощаповой,

девушке, которой я многим обязан и благодарен

 

 

 Вот сегодня четырнадцатое февраля… День всех влюбленных! Но можно ли сказать, что каждый любящий человек – счастлив? Это довольно сложный вопрос… Но я знаю ответ. Что вообще представляет это чувство? Отношение к другому человеку? Твоя привязанность к нему? Твое желание нравиться этому человеку? Наверное, все это вместе взятое плюс множество эмоций, испытываемых тобою.

 Вот я стою у какого-то одноэтажного здания с вывеской «Торговец чувств». Как ими можно торговать, не понимаю. Но все же стоит туда зайти и самому все узнать. Я постучал в дверь и открыл ее. Моему взору предстала аккуратная конторка, в центре которой находился стол, за которым сидела молодая девушка. Она взглянула на меня и одобрительно кивнула. Я закрыл за собою дверь и прошел к столу.

 - Здравствуйте, присаживайтесь, – приятным голосом сказала она.

 Я сел на удобный стул.

 - Здравствуйте. Я увидел, вывеску и…

 - Ах, да, да! Вы не ошиблись, мы торгуем именно вашими чувствами!

 - Но как это возможно? – удивился я.

 - Знаете, чего только не придумали ученые в наши дни… - устало ответила девушка.

 - То есть все задействовано именно на технологиях, а не на психологии?

 - Я бы выразилась, что мы используем психологическую технологию, способную забирать или внушать те или иные чувства. Для начала позвольте представиться, меня зовут Мария Семеновна, - на лице девушки заиграла дружелюбная улыбка.

 - Извините, а можно оставаться инкогнито или же придется оформлять какие-либо документы?

 - Ой, что вы! Мы не бюрократы, а наша техника исключительно безвредна. Так по какому вопросу вы хотели к нам обратиться?

 - Знаете, я хочу избавиться от одного чувства, - фраза прозвучала менее уверенно, чем я ожидал.

 - Что же вас беспокоит? – Мария явно заинтересовалась.

 - Вам знакомо чувство не взаимной любви?

 - Слава богу, что нет! – девушка рассмеялась.

 Что? Да как она смеет так открыто смеяться?! Известно ли ей, что у меня на душе, что я испытываю?! Если бы она знала, то не смеялась бы так! Как же я ей завидую. Вон на пальце видно обручальное кольцо, а мне, наверное, никогда не суждено его одеть. Как мне тяжело смотреть на влюбленных, заглядывать в их счастливые глаза… Порой кажется, что весь мир просто-напросто забыл про мое существование…

 - Я так поняла, вы хотите избавиться от чувства любви? – немного успокоившись, продолжила Мария.

 - Именно это я и хотел бы сделать.

 - Ну что же… Отложим формальности и хочу вас обрадовать, что, как первый за сегодня клиент, вы пройдете процедуру абсолютно бесплатно.

 Странно, но я ни капли не удивился, словно так все и должно было случиться.

 Девушка встала из-за стола и открыла дверь, которая находилась за ее креслом. Я неспешно подошел к ней и вошел внутрь маленькой комнаты. В ней находилось только странное сидение с приспособленным шлемом в районе головы и подключенный к нему компьютер.

 - Пожалуйста, садитесь туда, – она указала на то самое кресло. Я послушался.

 Когда я сел, Мария пошла и закрепила шлем на моей голове. Затем девушка прошла к компьютеру и начала вводить какие-то команды. По моему телу пробежало напряжение. Разум словно утратил возможность мыслить, но это длилось всего пару секунд. Я пришел в себя, и девушка сняла с меня шлем.

 - Как вы себя чувствуете? – с поддельным интересом спросила она.

 - Вроде бы хорошо… Только вот внутри как-то пусто…

 - Значит, вы отлично прошли процедуру! Вы свободны.

 - Спасибо… - неуверенно выговорил я и направился к выходу.

 Солнце уже падало за горизонт. Я стоял на пристани и курил. До ушей доносился приятный звук морских волн. Люблю это место. Только вот почему сейчас я чувствую себя тут не уютно. Словно чего-то не хватало… А чего? Трудно понять… Почему-то последние несколько часов я вообще не могу ответить себе на вопрос: зачем я живу в этом мире. На душе было пугающее спокойствие и равнодушие ко всему, что происходит в этом мире.

 Мой взгляд опустился на кобуру пистолета, что висел на моем поясе. Я достал его. Рука ощутила холодное, равнодушное прикосновение стали. В обойме еще были патроны. Но мне бы хватило и одного. Вот я уже поднес пистолет к своему лбу, как почувствовал, что в кармане что-то больно колется. Я опустил туда ладность и достал фотографию.

 Сердце вздрогнуло, когда я увидел на ней девушку. Девушку, которую я когда-то любил. Которая держала меня на грани жизни и смерти, которая не давала мне провалиться в бездну небытия. Захотелось заплакать и закричать. Рука задрожала, пистолет упал в морскую пучину. Все былые чувства вернулись ко мне.

 Что бы там не изобрела наука, а человеческие чувства им никогда не убить, какими бы они ни были. Всего пару минут назад я хотел покончить с собой, а теперь презираю свое решение. Пока жива девушка на этой фотографии, буду жить и я. Будет жить моя непостижимая надежда.

 

 

Написанная судьба

 

 Мрак окутал своим плащом город. На улицах было безлюдно, а огни в окнах зданий уже погасли. Лишь из одного из них исходило несильное сияние от настольной лампы. Но даже этот мерклый свет разгонял сгустки тьмы вокруг, словно аура.

 Одинокая птица парила над этим безмолвным миром и тут она увидела то самое окно. Свет был настолько манящим, что пернатое создание никак не могло пролететь мимо. И вот, плавно снижаясь, она села на подоконник.

 Заглянув внутрь, птица увидела обычную и ничем не приметную комнату. Но ее взгляд приковала очень красивая девушка, одетая в платье, словно сшитое на ней. Птица неотрывно смотрела на то, как она танцевала. В комнате больше никого не было, а значит, девушка была счастлива. Ее плавные движения завораживали.

 И тут тишину нарушил не слишком сильный хлопок, но даже он казался оскверняющим в этом царстве покоя. Девушка испуганно оглянулась и увидела внезапно появившегося человека, который сидел за ее письменным столом. Это был молодой и красивый мужчина, одетый в одежду семнадцатого века, что казалось странным, но она ему подходила. Лицо мужчины покрывали густые волосы, скрывавшие морщины, и борода.

Девушка хотела уже закричать, но незнакомец произнес:

 - Не надо… Все хорошо… - в его голосе звучало спокойствие и в то же время слова прозвучали так уверенно, что девушка одумалась и немного успокоилась.

 - Кто вы? – дрожащим голосом спросила она.

 - Я писатель твоей судьбы.

 - В каком смысле?

 - У каждого человека есть свой писатель судьбы. Мы пишем ее для вас, но, к глубокому сожалению, не такую, как хотелось бы нам, а которую нам велят.

 - Кто велит?

 - Тот, кого вы называете Богом.

 Слова мужчины заставляли девушку верить в них и все ее опасения развеялись. Вот она, уже совсем успокоившись, аккуратно пододвинула к себе стоящий рядом стул и села на него, после чего спросила:

 - Если вы говорите, что для каждого человека пишут судьбу, то почему многие люди так страдают и причиняют боль друг другу?

 - Такова его воля, ибо все, что происходит сейчас, приведет вас к великому будущему.

 - Но разве нельзя было сразу написать для нас такое будущее?

 - Это не в нашей власти и даже мы не знаем ответа на данный вопрос.

 - А много ли людей знают про вас?

 - Только ты.

 - Но почему?

 - Потому, что я увидел тебя. Недавно я узнал, что мне предстоит написать о твоей гибели, и я решил хотя бы взглянуть на человека, который должен умереть. Но, увидев тебя, я не смог этого сделать. Я наблюдал за тобой всю ночь и решился показаться.

 - Но зачем ты рассказываешь мне все это? – на лице девушки вновь появился испуг.

 - Я хочу переписать твою судьбу.

 - А разве это возможно? – в ее глазах загорелись искорки надежды.

 - Да, но мне придется за это заплатить.

 - Чем?

 - Своей жизнью, – несмотря на весь ужас этих слов, голос мужчины по-прежнему оставался спокойным.

 - Но… Но зачем?

 - Я увидел тебя и понял, что ты больше заслуживаешь счастья жить, чем я. А для меня было единственным счастьем - это возможность увидеть тебя и дать знать о своем существовании. – Закончив фразу, он достал из за пазухи бумажный свиток и странную ручку.

 Глядя на эту картину, девушка действительно перепугалась и, вскочив с места, рванулась к мужчине. Но в метре от него она встретила невидимую преграду, и маленькие кулачки безрезультатно застучали по невидимой стене.

 - Нет! Ты не должен этого делать!

 Но незнакомец уже начал писать и, поставив точку, он исчез вместе со свитком и ручкой. Девушка обессиленно упала на пол и зарыдала, ведь этой ночью из-за любви умер человек. Ее слезы были настолько горькие, что она не сразу отреагировала на звонок в дверь. Но, все-таки поднявшись с пола, она подошла к двери, и даже не посмотрев в глазок и не спросив, кто это звонит ей ночью, открыла. За порогом стоял Молодой бородатый мужчина.

 А птица устало расправила крылья и полетела на встречу своей судьбе.

 

 

Незабытая жизнь

 

 Я стоял в ванной комнате и смотрел в зеркало на свое отражение. На нем было довольно спокойное лицо мужчины, но взгляд его был усталым. Я повернул кран и умылся прохладной водой. Но даже все целебные свойства воды не помогали заглушить боль. Боль утраты. Набрав полный стакан из крана, моя рука достала с полки коробочку с таблетками. Высыпав несколько штук на ладонь, я запил их водой, после чего направился в спальню. На большой кровати лежала спящая женщина – моя жена. Я стоял минуты две и смотрел на ее безмятежное лицо. Иглы завести кольнули мое сердце, но я тут же взял себя в руки. Это женщина любит меня, несмотря ни на что. Как было прекрасно ее лицо. Но, тем не менее, я не мог так стоять и смотреть на этого хрупкого и беззащитного, в данный момент, человека. Боясь разбудить жену, я лег рядом с ней и уснул.

 

 Сон… Многие люди любят поспать и им нравится видеть сладкие сны. Но не я. Каждый раз, когда я сплю, мой разум воскрешает тех людей, по которым я горюю со дня их утраты. Мне снилась женщина, которую я любил. В ее руках был годовалый ребенок – мой сын. Они смотрели на меня и улыбались. Я хотел подойти и обнять их, но с моим приближением женщина и ребенок растаяли в воздухе, словно туман, призрачное ведение. Я оказался один в полной темноте. И лишь шепот их имен, раздававшийся с моих уст, разрезал мертвую тишину. Сон смеялся надо мной.

 

 Проснувшись, я увидел обеспокоенное лицо моей жены. Не выдержав душераздирающей скорби, мои глаза наполнились горькими слезами. Я плакал. Жена попыталась обнять меня, но я невольно отстранился от нее. Тогда она поникшим голосом произнесла:

 - Тебе опять снилась она. Ты всю ночь шептал ее имя и своего ребенка. Уже десять лет прошло с момента, как они погибли, а ты все не можешь забыть. Но почему ты мне не можешь подарить то тепло, которое разделял с ней? Мы уже женаты три года. Это все потому, что я не могу подарить тебе ребенка? - она тоже разрыдалась.

 - Нет, – в моих словах была хладнокровность, которая заставила ее разреветься еще больше.

 - Я тебя люблю, Петр…

 - Знаю… - неуверенно ответил я и, встав с кровати, начал одеваться. Было раннее утро.

 - Ты куда? – ее голос таил испуг.

 - Мне надо пройтись… Полежи, выспись.

 - Ты придешь к завтраку?

 - Да.

 - Тогда я приготовлю твою любимую лазанью.

 - Хорошо, – произнес я, уже обуваясь.

 

 Предрассветная прохлада была очень приятной. Выйдя к дороге, я остановил такси и, сказав адрес своего старого друга, погрузился в свои мысли. За окном машины встречались редкие прохожие. Кто-то из них улыбался, а кому-то и вовсе не до чего не было дела. У каждого из них своя жизнь и все они куда-то спешат. Вот и мне до них не было никого дела – я отвернулся. Таксист включил музыку. Совершенно незнакомый мне исполнитель пел: «Никому не вернуть все ушедшие дни. И нету лекарства от этой тоски…» Я слушал, даже не погружаясь в смысл этих слов. А зачем, если он поет обо мне?

 

 Машина остановилась. Я протянул водителю слегка помятую денежную купюру и, поблагодарив его, вышел. Как раз возле нужного мне подъезда. Подождав, когда таксист уедет, я простоял так еще некоторое время. Мое тело не слушалось меня, но разум сказал, что это необходимо, и ноги поддались. Я вошел.

 

 Моя рука нащупала звонок в дверь, и я нажал на него. Пришлось подождать три минуты, прежде чем мне отворил плотный мужчина около сорока лет, одетый в домашний халат.

 - Пётр, что привело тебя в столь ранний час? – он выглядел не выспавшимся, и в его голосе была доля нервозности.

 - Твое лекарство, оно не помогает.

 - Ты все еще не можешь забыть? Стоило это ожидать… Проходи, – он отошел, освободив проход в свою квартиру и вошел.

 

 Мы сидели на кухне и пили чай.

 - Пойми, Петр… Твое сознание слишком ранимо и никакое лекарство не может помочь.

 - Но этого не может быть! Должен быть способ! – сгоряча я ударил кулаком по столу, но тут же успокоился. – Прости, Михаил… Я знаю, что ты хочешь помочь мне. Эти воспоминания не дают мне спокойно жить. Я тоскую…

 - Сколько мы уже знакомы с тобой?

 - Как себя помню…

 - Следовательно, я тебя очень хорошо знаю и могу предложить лишь один выход из твоей ситуации, – в его глазах было искреннее сострадание. Он был готов на все, чтобы помочь мне.

 - Я согласен на что угодно.

 - Хорошо, Петр. – Он встал из-за стола и прошел в другую комнату. Когда он вернулся, я увидел в его руках пистолет и все понял. Миша вопросительно посмотрел мне в глаза. Я кивнул.

 

 С закрытыми глазами время тянулось мучительно долго. Я ждал роковой секунды. И тут раздался выстрел. Но я его слышал, словно находясь довольно далеко. Уже не имело значения, что именно случилось в комнате моего друга. Я шел в объятия улыбающейся женщины, у которой в руках был МОЙ сын.

 

 

Свой Бог

 

 Я стою, у обрыва, но я не вижу земли. Нет. Я в небесах. Далеко наверху. Меня не достать. Передо мной раскинулся мир. Он большой. Я один. Со мной нет никого, кто бы мог меня поддержать. Я вижу миллионы муравьев. Это люди. Я тяну к ним руку, но не могу достать. Она простирается над этим миром и делает его ярче. Но кто я? Не человек. Я могу изменить этот мир. Я его создал. Зачем? Не знаю. Не помню. Я плачу. Слезы летят дождем. Людям нравится дождь, он дает им урожай. Но почему он так же приносит и горе? Чем я могу помочь? Люди не любят друг друга. Они злые. А я бессилен. Их миллионы, а я один. Они мне молятся. Но зачем? Я не могу им помочь. Не знаю как. Не могу всем…

 

 Я живу. Я чувствую это. Во мне пульсирует энергия. Но я больше чем человек. Они все рождаются и умирают. А я нет. Они верят в загробную жизнь, но не принимают ее существования. Мне нравится смотреть на выражения их лиц, когда они понимают, что попали в Ад или Рай. Но те, кто в Аду, не могут понять, что они попали туда только из-за своих собственных ошибок. Они молят меня о пощаде. Но зачем? Я глух.

 

 Меня не могут понять. А я не понимаю людей. Они просят. А чего? Исправления их ошибок? Зачем? Я не могу. Не умею. Люди воюют. К чему? Они сами причиняют себе боль. А потом винят меня. За что? Я их создал. Вдохнул жизнь. Они осознают свои ошибки, но уже поздно. Я Бог. Но я не всемогущ…

 

 

Свой бог

Объявление:

 

 Хорошо ли вам живется в этом мире? Всем ли вы довольны? Нет? Тогда мы ждем вас у себя! Вам предоставляется уникальный и недорогой шанс стать Богом! Подробности по тел.: 666-666-666.

 Наш офис располагается по адресу: ул. Маяковского, дом 13.

 

 Прочитав объявление, Костя призадумался: «Что еще за шутки?» Выкурив сигарету, он направился по указанному адресу. Это было недалеко, достаточно было перейти дорогу. Дойдя до нужного места, перед ним встала массивная дверь, без каких либо надписей. Недолго думая, он постучался и, не дождавшись ответа, вошел внутрь. Костя очутился в небольшой комнате, оформленной в типичном офисном стиле.

 В центре стоял письменный стол, заваленный бумагами. За столом сидел, копаясь в этих бумагах, молодой человек лет 25, одетый в деловой костюм. Видимо, тот настолько был погружен в работу, что не услышал стука в дверь. Подойдя ближе, Костя сказал:

 - Здравствуй. Я к вам по объявлению…

 

 Молодой человек вздрогнул от неожиданности и повернул голову в его сторону.

 - Вы, наверно, Константин? - спросил так, словно уже давно ждал именно его.

 - Да… А откуда вы знаете? - смутился Костя.

 - Мы много чего знаем, голубчик… Прошу, присаживайтесь.

 

 Мужчина протянул стул, стоявший неподалеку от стола. Костя готов был поклясться, что минуту назад его здесь не было! Ошарашенный этим, он решил всё же промолчать.

 - Меня зовут Борис Феликсович, - произнес это, пожимая ему руку. – Давайте перейдем сразу к делу?

 - Я хотел бы узнать… Как я могу стать Богом?

 - Хм… Все очень просто. Мы создадим тот мир, вернее, дадим вам его, чтобы вы сделали из него собственный мир.

 - А разве это возможно?

 - Поверьте мне, научный прогресс не стоит на месте, – произнес он, собирая со стола бумаги и ставя на него пепельницу. – Вы курите? – он протянул Косте сигарету.

 - Нет, спасибо. У меня есть… А как это все будет происходить?

 - Исключительно на подсознательном уровне.

 - Вы говорили насчет оплаты… Во сколько мне это обойдется?

 - Поймите, тут не в деньгах дело… Как бы вам сказать… Оплатой послужат ваши идеи.

 - В смысле?

 - Позднее вы все поймете…

 Они закурили, глядя на узоры, выстраиваемые табачным дымом. Костя, не вытерпев, спросил:

 - А я буду бессмертным?

 - Разумеется, как и все Боги.

 

 Само слово «бессмертный» означает вечность. А вы спросите кого угодно, хочет ли он жить вечно. Конечно! Ведь в мире еще столько всего, на что можно посмотреть. Столько вещей, которые хочется сделать. И, конечно же, Костя потерял свою голову.

 - Я согласен!

 - Вот и отлично! Только распишитесь вот здесь… - он протянул контракт.

 Костя не стал даже читать его. Расписался.

 - Когда начнем? – ему уже не терпелось.

 - Прошу, пройдите в эту комнату, – он встал из-за стола, подошел к дальней стене и открыл деревянную дверь.

 Костя вошел внутрь, деверь тут же закрылась. Темнота… Он закрыл глаза. Почувствовал на себе лучи палящего солнца. Открыв глаза, он увидел пустыню. «Я Бог?» - подумал он. «А что делают Боги?» Он представил себе роскошный сад, который мог тут располагаться. И к его огромному удивлению тут же стали расти трава и деревья. Он стал представлять зарождение мира…

 

 Шли годы. Его мир стал большим. Его населяли человекоподобные существа. Но Костя заметил тот факт, что происходит с этим миром. «Люди» в нем так же грешны и убивают себе подобных… Сначала он пытался их карать. Но их места занимали все новые и новые. Они так же молили его о помощи. Он слышал каждую молитву. Они терзали его душу. Отчаявшись, Костя выкрикнул во весь голос: «Я Бог! Но зачем я нужен, если я не могу помочь своим созданиям?!» И что-то внутри его, может и внутренний голос, сказал ему: «Твои страдания могут прекратиться. Стоит только пожелать…» Секунда и Костя стал гореть, словно факел. Он не чувствовал боли - ведь он был Богом. Лишь чувство облегчения, что скоро с него спадет это бремя. Он уже практически рассыпался в прах, в то время как за этим наблюдал и смеялся молодой человек лет 25 в деловом костюме. Его радовала та мысль, что создан еще один мир, в котором нет справедливости и Бога, способного установить эту справедливость.

 

 

 

 

 

Галина Шотик

 

Приключения Звездочки

 

В эту летнюю ночь произошло событие, которое, может быть, заметили только самые скрупулезные астрономы. На небе появилась маленькая, никому не известная звездочка.

 Она несмело расправила свои лучики, огляделась по сторонам. Сестрички-звезды сидели в своих домиках, изображая полную невозмутимость и гордость тем, что они «Звезды» и что людям приходится поднимать головы, чтобы на них посмотреть.

 Маленькая звездочка стала задавать своим сестрам, как, впрочем, и все дети, миллион вопросов. На все ее «почему» старшие отвечали: «Подрастешь – все узнаешь!» А малышка думала, что просто так, бесцельно бросать свои лучики – не интересно. И она решила сама найти ответы на все свои вопросы…

 

 

Зимняя сказка

 

Никогда не думала, что может быть так больно... Кажется, замерзло все, даже моя душа, такая вроде незамерзающая субстанция. Очень больно..

Нужно немного потерпеть, и все закончится. Не будет же это продолжаться вечность. Глаза сами закрываются... Слышу ласковый мамин голос. Понимаю, что это на уровне подсознания, но как становится спокойно! Мама – самый близкий и родной человек. Теперь совсем не страшно...

Тихо часы отбивают время. Сквозь пелену сна пытаюсь считать – раз, два, три. Где я? Что со мной? С огромным трудом открываю глаза. Как давно не видела такого света! Сотни вопросов одолевают мою голову.

Последнее, что я помню, – это мамин голос. А жива ли я? Интересное состояние –быть на самой грани бытия. Все остальные грани стираются.

Кто-то говорил, что человек рождается, живет и умирает в одиночку, несмотря на то, что есть человеческое общение. Имеется в виду одиночество глобального масштаба. Как мне это сейчас понятно. И все-таки это очень прескверно. Иногда остро возникает желание ощутить рядом теплое дыхание, ласковый взгляд, укрыться в заботливых объятиях нежных рук.. Странное создание – человек. Живет и все время постигает себя. Сложная это наука – познание себя.

Медленно взгляд скользит по комнате. Как здесь уютно! Нужно встать. Делаю усилие, но понимаю, что сейчас для меня это непосильное занятие.

Закрываю глаза, но мужской голос заставляет их открыть.

– Наконец-то. Думал, что Вы так и не придете в себя.

– Кто Вы? Где я?

– Меня звать Флориант. Занимаюсь исследовательской работой здесь в горах. Неделю назад нашел Вас замерзающую на перевале. Попали в завал. Ваша нога оказалась зажатой большим камнем. Но что Вы здесь делали совершенно одна?

– Странно, но я совершенно ничего не помню. Даже имя..

– Мысленно я Вам давно придумал имя – Глория.

– Забавно. А почему именно это?

– Вы мне напомнили одну из роз из сада моих родителей. Эта роза называлась Глорией.

– Как романтично. Флориант, а расскажите мне о том вечере, когда Вы меня нашли.

– Я возвращался уже домой. На небе увидел падающую звезду, загадал желание. Вдруг навстречу мне, как будто из воздуха, появилась девочка. Она и привела меня к тебе. На все мои вопросы она сказала только одно, что она дочь Звезды, приносящая счастье... Ничего подобного я раньше представить себе не мог. Теперь мне страшно подумать, что я мог пройти мимо Вас.

Я внимательно посмотрела на него. Какие добрые глаза! В такие бросишься, как в омут, без оглядки. Наверно я знала его в прошлой жизни. Не может таким родным казаться человек, которого видишь первый раз в жизни!

Как будто прочитав мои мысли, он положил свою руку мне на голову и стал перебирать ею волосы. Какое приятное прикосновение! Флориант внимательно посмотрел в мои глаза. От такого взгляда сердце встрепенулось, мелкая дрожь пробежала по всему телу.

– Как же долго я тебя ждал!

И я поняла, что никогда не захочу от него уйти. Садовник и роза нашли друг друга.

 

 

35-й выпуск

Злата Арьева

 

Река Смородина

            Отрывки из Первой Главы

 

 Глава 1. Михаил

 

Бытие парадоксально и противоречиво. День сменяется ночью. За вдохом следует выдох. Бодрствование плавно перетекает в сон. За жизнью следует смерть. И никому не под силу изменить ход судьбы, повернуть вспять привычный круговорот жизни.

Люди бегают, спешат и суетятся, подгоняемые страхом смерти и чувством вины за бесцельно прожитые годы. Они кружатся в стихийных вихрях, жалуясь на жестокие игры в человеческие судьбы неведомых сил, они носятся в поисках свободы и счастья по разным континентам, убегая от себя, преследуемые демонами-искусителями, пребывающими в рвущейся на части душе и никогда не смыкающими глаз. И, кажется, что нет конца и края всем этим страданиям.

- Так что же есть жизнь? – спросил некогда мудреца на смертном одре царь.

- Рождение, страдание, смерть, - шепнул ему на ухо философ.

- Неужели никак нельзя избежать страданий? – подумала про себя я.

- Можно, выйдя из круга рождений, влекущих за собой страдания и смерть, - произнес чей-то голос в моей голове.

- Хм, но как это сделать?

- Жизнь,  а, может, и смерть, покажет, - эхом отозвалось в черепной коробке.

Главный герой 1-й главы книги  «Река Смородина» Михаил – человек, мечущийся по жизни, пытающийся понять ее смысл и найти себя. Он уволился с ненавистной  работы, пытаясь спрятаться от давящей своей безысходностью системы и назойливой помощи окружающих в скромной съемной квартирке. Его личность особо ничем не отличалась от других, разве что пребыванием в бесконечной депрессии и странным талантом игрока Darts, в которой он находил поддержку и успокоение, попадая даже с закрытыми глазами точно в цель.

Он считал себя атеистом, преследуемый колокольным звоном церкви Архангела Михаила, расположенной неподалеку от дома, и странными видениями – снами.

Всю жизнь его воспитывал суровый отец, которого он никогда не понимал и думал, что не любил. Его мать умерла, когда ему было шесть лет, оставив ощущение тепла и заботы в его сердце. 

 

Колокольный звон

 

Настойчивый колокольный звон за окном, зовущий прихожан церкви Архангела Михаила к вечерней службе, разрушил остатки воспоминаний о сне. Михаил встрепенулся, посмотрел на часы, время было шесть. В запасе оставалось 2 часа до приезда Андрея, который обещал быть в восемь. Болезненный мыслительный поток, собранный из сомнений, отчаяний и поисков в очередной раз захлопнул тюремную решетку. Он проклинал надоедливый колокольный звон, так жестоко вырвавший из игры. Гул в ушах не давал возможности сосредоточиться. Он яростно закрыл окно в надежде заглушить этот рев, но колокола продолжали тревожно звонить, не обращая внимания на его агонию.

В надежде хоть как-то заглушить колокольный звон Михаил включил телевизор на полную громкость. В новостях сообщали, что сегодня 21 ноября день почитания Архангела Михаила.

- Теперь понятно, что так разрываются колокола, - объяснил он сам себе.

Он стал бездумно щелкать по каналам, пока случайно не наткнулся на программу, невольно заинтересовавшую его, в которой дискутировался вопрос возможности клинической смерти.

- Клиническая смерть, - констатировал, немного картавя, с экрана ученый муж в строгом костюме и очках в толстой оправе, - это своеобразное переходное состояние между жизнью и смертью. Во время клинической смерти дыхание, кровообращение и рефлексы отсутствуют, однако клеточный обмен продолжается осуществляться.

Диктор рассказывал историю про одного жителя Сербии, который умирал 17 раз, но врачи возвращали его «с того света».

-  Меня посылали к Богу, – говорил герой программы, - но они возвращали меня назад каждый раз, когда я стоял перед воротами апостола Петра.

- Я мчалась по тоннелю навстречу  яркому свету, сбрасывая оболочки, становясь все легче и легче, - продолжала женщина, пережившая клиническую смерть.

- Я видел своего умершего отца, он говорил со мной, - со слезами на глазах рассказывал очередной «воскресший».

Герои меняли друг друга, восторженно излагая свои переживания клинической смерти. Одни рассказывали о ярком свете, о встрече с умершими родственниками и друзьями. У других остались в памяти картины Страшного Суда. Были и те, кто выходил из физического тела, оставаясь при этом около него, наблюдая все происходящее в операционной. Некоторые путешествовали по знакомым местам или попадал в иную отличную от нашей реальность.

Ученые оппонировали, доказывая иллюзорность подобных переживаний, объясняя, например, виденный многими тоннель с ослепительным светом в его конце как следствие «трубчатого» зрения, возникающего из-за гипоксии коры затылочных долей или же просто токсического психоза. Но никто из них не в состоянии был дать вразумительный ответ на вопрос, каким образом тогда слепые от рождения люди смогли детально описать то, что они видели в операционной в момент клинической смерти.

            Дебаты разгорались, мнения ученых и людей расходились. Но невозможно было не признать факт, что многие люди после подобного переживания стали совершенно другими, их жизнь изменилась и преобразилась.

- Знаете, – сказал один из них, – я теперь жизнь ощущаю ярче, острее и стараюсь с пользой использовать каждую минуту. Живу и радуюсь каждому мгновению, но и страха смерти во мне нет, придет – приму как должное.

            Михаил отвлеченно слушал, позабыв о надоедливых колоколах, ворвавшихся в его жизнь, не спросив разрешения, пока сознание не пронзила стрелой фраза некоего психолога. Мужчина на экране телевизора выглядел подтянутым и несколько отстраненным. Казалось, он видит насквозь погруженным внутрь взглядом:  

- Со смертью мы знакомимся впервые в момент страшного путешествия, которое совершает каждый из нас, преодолевая родовой путь.

            Михаил вдруг вспомнил, как ему рассказывали, что он чуть не умер при рождении. Пуповина обвила шею, перекрыв кислород, заблокировав возможность первого глотка дыхания новой жизни. Врачи были уверены, что ребенок не выживет. Когда шею младенца все же удалось освободить от пуповины, через хрип и кашель он задышал. За окном раздался колокольный звон в церкви Архангела Михаила, и его мать подумала, что это благословение свыше, назвав сына Михаилом. А он с детства не выносил колокольный звон. Мать он помнил смутно, как давно забытое ощущение ласки и тепла. Она умерла, когда ему было 6 лет.

            - Странно, - подумал он, - смерть дает возможность жить дальше, жизнь неминуемо подводит к смерти. Получается, смерть есть некий болезненный переход к новой жизни, что-то вроде переезда в другую страну, - ухмыльнулся он сам себе, - Жизнь есть подготовка к смерти, то бишь к переходу к новой жизни. Все банально парадоксально просто и неотвратимо, - от этих мыслей больно защемило в груди.

На экране пошли титры. Передача закончилась. Михаил отключил телевизор и подошел к окну. На улице было серо и тоскливо. Мелкий моросящий дождь отражался в свете уличных фонарей. Темнота скрывала очертания предметов. Он прислушался, колокольного звона не было слышно. Он открыл окно, в лицо подул колкий пронзительный ветер вперемешку с дождем и городской пылью. По тротуару то там, то здесь торопились со своих работ домой запоздалые прохожие. Он улыбнулся, вспомнив как сам еще недавно спешил расправиться с рабочими делами и удрать поскорее домой, спрятавшись от суеты мира за спасительной Darts.

Михаил потянулся за сигаретой, одиноко затерявшейся в смятой пачке, позабытой на подоконнике. Одним движением он зажег спичку, чтобы закурить. В ответ на вспыхнувшее маленькое пламя в доме напротив в одном из окон на 7-м этаже зажегся электрический свет.  

            - Все в мире перепутано, - подумал он, глубоко затянув сигаретный дым, - Мы должны радоваться, когда человек умирает, так как смерть дает надежду на новую жизнь и исправление ошибок. И, наоборот, плакать, когда человек рождается, поскольку ему уже не избежать колеса страданий и смерти.

            Дождь усиливался за окном, заглушая шумом падающих капель вечернюю тишину, изредка нарушаемую нервными сигналами автомобилей и стуком каблуков случайных прохожих. Ветер выл с нарастающей силой, задувая дождевые капли в квартиру через распахнутое настежь окно. Сигарета, оставленная в пепельнице, безнадежно промокла и потухла. Стихия воды смыла возможные зацепки призрачного спасения. По телу пробежал легкий озноб, который вывел из состояния оцепенения. Михаил понял, что до нитки промок и продрог, и закрыл окно.

 

Михаил жил один, не желая делить свои тяжелые мысли с кем-то еще, иногда посещаемый своим другом, который однажды с трудом вытащил его на вечеринку, где он познакомился с интересной особой, звавшей себя Кэтти, которая помогла ему выйти из депрессии своей непосредственностью и умением вернуть человека в изначальное состояние себя. Они провели вместе целый день, забавляясь игрой в снежки и катаясь на коньках. Она рассказала, что помнит свои реинкарнации, в которых Михаил играл не последнюю роль. Все хорошее быстро кончается, Кэтти уехала в долгую командировку. Не успевшее перерасти в дружбу и любовь знакомство, резко оборвалось, всколыхнув в душе Михаила воспоминания прошлых жизней, связавших Кэтти, Darts и его страдания, завертев в водовороте видений и снов, из которых он не мог найти выход, упорно не понимая, где иллюзия, а где реальность.

 

 

36-й выпуск

Ольга Анле

Предсказание

 

Шел последний шестой урок в девятом классе. Но Ларочка Павлюкова совершенно не слушала учительницу. Голова ее была забита не биологией, а предстоящим сеансом гадания. На прошлой перемене Аленка Гришина неожиданно подошла к ней и попросила:

– Ларис, а ты не могла бы сегодня пойти со мной ко мне домой?

Лариса даже удивилась. Раньше Алена к ней никогда сама не подходила, уж так сложилось, что дружили они в двух разных компаниях, практически друг против друга.

– Зачем? – переспросила Лариса, ожидая подвоха.

– Понимаешь, я рассказала маме, что у нас в школе есть девочка, которая классно гадает на картах, и мама захотела с тобой познакомиться.

– Ну, я не то, чтобы очень, я еще учусь… Твоя мама могла бы обратиться к профессиональному экстрасенсу… Да у меня и карт-то с собой нет…

– Так я и знала, что все, что про тебя девчонки рассказывают, сплошное вранье!

Гришина уже развернулась, чтобы уйти, когда Лариса неожиданно подумала, что это, может быть, шанс блеснуть своими талантами перед враждующей стороной, и неожиданно согласилась:

– Хорошо, я пойду с тобой к тебе домой.

– Встречаемся внизу после уроков.

Ларочка Павлюкова действительно слыла профи в оккультных делах: отлично гадала на картах одноклассницам и их подружкам, и ее предсказания почти всегда сбывались. Увлечение карточными гаданиями появилось у нее давно – еще когда девочка училась в пятом классе. Мама Ларочки часто ходила гадать к соседке с пятого этажа Виктории Сергеевне и брала дочь с собой.

Атмосфера, царившая в доме Виктории Сергеевны, завораживала. Необычные вещи и сувениры, круглый, накрытый красной бархатной скатертью столик. И карты, необычные, черные, с красивыми рисунками. Гадалка смотрела на эти картинки и говорила уверенно, так, словно читает будущее. Ларочка слушала и смотрела бы вечно, но долго находиться в доме предсказательницы Ларисе не разрешали. Проще говоря, как только дело доходило до самого интересного, девочку отсылали домой.

Дома Павлюкова доставала из шкафа обычные игральные карты и раскладывала их точно так же, как это делала Виктория Сергеевна, но ничего особенного не видела. Дамы, короли, девятки и семерки, что это все означает? Промучившись несколько дней, Лариса решила зайти к соседке и спросить ее. Виктория Сергеевна открыла дверь.

– Лариса? – удивилась гадалка. –  Чего тебе? Тебя мама прислала?

– Нет! – выдохнула Ларочка и затараторила: – Виктория Сергеевна, научите меня гадать на картах так же, как вы, пожалуйста.

Гадалка несколько минут внимательно смотрела на девочку, потом ответила:

– Нет, учить тебя я не буду, но ты можешь приходить когда захочешь и смотреть. Если есть у тебя дар, ты научишься сама.

С тех пор каждую свободную минуту Ларочка стремилась улизнуть из родного дома на пятый этаж. И скоро карты перестали быть глупыми молчаливыми бумажками. Они заговорили с девочкой. Теперь она могла их чувствовать, словно они живые. Карты были для Ларисы всем: они давали советы и предупреждали, они умели отличить истину от лжи и друзей от врагов. Едва девочка показала одноклассницам свой талант, как к ней выстроилась очередь из девчонок всех возрастов. Павлюкова гадала им и почти всегда угадывала.

Теперь ей предстояло по-настоящему проверить свои способности! Девчонку охватило чувство азарта, у нее щекотало под ложечкой и руки чесались, так хотелось скорее раскинуть карты Аленкиной маме. Но едва школьницы подошли к дверям квартиры Гришиных, как уверенность покинула Ларису, и азарт сменился волнением.

Дверь им открыла мама Алены. Лариса увидела маленькую хрупкую женщину с красивым лицом. Подростковая одежда, хорошая фигура и простое общение.

– Привет, девчонки! Проходите. Как дела в школе?

– Мама, это Лариса, та девочка, про которую я тебе говорила.

– Здравствуйте, – промямлила Ларочка под нос.

– Я – Лина. Да ты не стесняйся, проходи, сейчас чайку попьем, поболтаем!

– Мама, у Ларисы очень мало времени, – поторопила Алена.

– Хорошо, – согласилась женщина, – тогда сразу и приступим. Проходи сюда.

Ларису привели в маленькую комнату.

– Что тебе нужно для гадания?

– Только карты. Обычные, но надо, чтобы они были новые.

– Держи, – Аленина мама нетерпеливо сунула юной прорицательнице новую колоду.

Ларочка присела на краешек дивана и стала привычными движениями раскладывать карты. Но едва она прочитала карты, как ей захотелось немедленно сложить колоду и уйти.

– Это неправильные карты, они врут, – твердо сказала Ларочка. – Давайте перенесем сеанс, я приду потом со своими картами…

– Что ты там увидела? – взволновано спросила клиентка.

Лариса опасливо оглянулась на стоящую в дверях Алену и неуверенно сказала:

– Вы не любите своего мужа.

– Алена, иди приготовь нам чай.

Голос женщины изменился, и Ларочка поняла, что попала в точку и стала говорить уверенно:

– Я вижу: у вас есть муж и дочь, все у вас в семье спокойно, но вы не любите мужа. В прошлом вы любили другого мужчину, я вижу ребенка, но все это ушло. У вас есть любовник, но его вы тоже не любите. Наверно, вы очень любили того мужчину из прошлого… Я не вижу того, что случилось с ребенком, но его с вами нет.

– Ребенок не родился, – неожиданно сказала Лина. – Я закурю. Ты не против?

Лариса замотала головой. Результат поразил юную гадалку больше, чем клиентку.

– Я была замужем. Давно. Еще до встречи с отцом Алены. У меня должен был быть ребенок, я была беременна, когда мы попали в аварию на машине. Мой муж погиб. А я выжила, только ребенка потеряла. Мужа я действительно не люблю. Хотела полюбить, но не смогла, и любовник у меня есть, а теперь говори будущее.

Лариса взглянула на карты и увидела только одно слово – «смерть». Верная комбинация из трех карт: пиковые туз, девятка и шестерка. Для точности Павлюкова разложила колоду еще раз, но результат получился тот же. Как сказать такое в лицо Алениной маме, пророчица не знала.

– Ну, что там? – спросила женщина и отвернулась.

– Да ничего особенного, проблемы всякие, ссоры, ну как у всех, вы с этим справитесь, – решила соврать юная гадалка.

– С кем я останусь?

– С мужем, – Лариса подумала, что так сказать будет правильнее, лучше для Алены. – Извините, мне уже домой пора.

Дверь за Ларисой закрывала Алена.

– Ну что ты там нагадала моей маме?

– Ничего, все будет хорошо.

– Мои родители разведутся?

– Нет, я же сказала, все будет хорошо. Пока.

Лариса вырвалась из этой квартиры как на свободу и решила больше об этом не вспоминать. Хорошо каникулы скоро, не придется в школе видеть Алену.

В конце июня Ларочке приснился странный сон. Она красивая и модная на дискотеке. Вокруг музыка, много людей, блуждающие огни. Девочка не знает, зачем пришла и что ей здесь нужно. Она ищет друзей и не находит. Напрасно вглядывается Лариса в лица, ни одного знакомого нет. Неожиданно кто-то хватает ее за запястье. Девочка поворачивается и видит маму Алены. Лариса хочет вырваться, но женщина крепко держит ее за руку.

– Помоги моей дочери, – требовательно говорит она. – Ей сейчас очень плохо.

– Отпустите меня! – кричит Лариса. – Не буду я ей помогать! Вы и сами можете ей помочь!

– Я уже не могу, – отвечает женщина.

И Ларочка видит, как лицо ее прямо на глазах начинает раздуваться, клочками торчат светлые волосы, и вот перед девочкой уже не женщина, а труп. Лариса начинает ужасно кричать и просыпается. Четыре пятьдесят утра. «Фу, какая гадость! –  подумала Павлюкова. – Ну и приснится же!»

К Гришиной она не пошла. Ни на следующий день, ни через неделю.

Через месяц, случайно встретив на улице Юльку Иванову, лучшую подругу Алены, Ларочка вспомнила сон и спросила:

– Ну как там Гришина поживает?

– А ты не знаешь? Странно! Об этом весь район говорит. У нее же мама умерла. Месяц назад. Упала из окна. Алена встала утром, подошла к окну, а там внизу ее мама лежит. Ужас! Теперь они переезжают. Аленка к окну подойти близко не может и дверь никому не открывает, только мне иногда.

Гришины уехали. А Лариска Павлюкова больше никому не гадает.

 

 

 

Злата Арьева

 

Как понять эту жизнь, не поняв смерть? Только страх мешает осознать жизнь, осознать смерть, понять блаженство этого действа – жизне-смерти. Злата Арьева в своей повести «Река Смородина» увлекает читателя вечным вопросом. Несомненно одно: это свежий взгляд, это личное увлеченное сопереживание, а теоретическая подкованность автора в этом вопросе только прибавляет достоверности.

 

Река Смородина. Глава 1. Михаил

(Продолжение. Начало в 35-м выпуске)

 

Краткое содержание с отрывками из главы

 

Бытие парадоксально и противоречиво. День сменяется ночью. За вдохом следует выдох. Бодрствование плавно перетекает в сон. За жизнью следует смерть. И никому не под силу изменить ход судьбы, повернуть вспять привычный круговорот жизни.

Люди бегают, спешат и суетятся, подгоняемые страхом смерти и чувством вины за бесцельно прожитые годы. Они кружатся в стихийных вихрях, жалуясь на жестокие игры в человеческие судьбы неведомых сил, они носятся в поисках свободы и счастья по разным континентам, убегая от себя, преследуемые демонами-искусителями, пребывающими в рвущейся на части душе и никогда не смыкающими глаз. И кажется, что нет конца и края всем этим страданиям.

– Так что же есть жизнь? – спросил некогда мудреца на смертном одре царь.

– Рождение, страдание, смерть, – шепнул ему на ухо философ.

«Неужели никак нельзя избежать страданий?» – подумала я. – «Можно, выйдя из круга рождений, влекущих за собой страдания и смерть», – произнес чей-то голос в моей голове. – «Хм, но как это сделать?» – «Жизнь, а может, и смерть, покажет», – эхом отозвалось в черепной коробке.

Главный герой первой главы книги «Река Смородина» Михаил – человек, мечущийся по жизни, пытающийся понять ее смысл и найти себя. Он уволился с ненавистной работы, пытаясь спрятаться от давящей своей безысходностью системы и назойливой помощи окружающих в скромной съемной квартирке. Его личность особо ничем не отличается от других, разве что пребыванием в бесконечной депрессии и странным талантом игрока Darts, в которой он находил поддержку и успокоение, попадая даже с закрытыми глазами точно в цель. Он считал себя атеистом, преследуемый колокольным звоном церкви Архангела Михаила, расположенной неподалеку от дома, и странными видениями – снами.

Всю жизнь его воспитывал суровый отец, которого он никогда не понимал и думал, что не любил. Его мать умерла, когда ему было шесть лет, оставив ощущение тепла и заботы в его сердце.

Он жил один, не желая делить свои тяжелые мысли с кем-то еще, иногда посещаемый своим другом, который вытащил его на вечеринку, где он познакомился с интересной особой, звавшей себя Кэтти, которая помогла ему выйти из депрессии своей непосредственностью и умением вернуть человека в изначальное состояние себя. Они провели вместе целый день, играя в снежки и катаясь на коньках. Она рассказала, что помнит свои реинкарнации, в которых Михаил играл не последнюю роль. Все хорошее быстро кончается, она уехала в долгую командировку. Не успевшее перерасти в дружбу и любовь знакомство резко оборвалось, всколыхнув воспоминания прошлых жизней, связавших Кэтти, Darts и его страдания, завертев его в водовороте видений и снов, из которых он не мог найти выход, упорно не понимая, где иллюзия, а где реальность.

 

 

Мучительные поиски Кэтти и реальности

 

Он открыл глаза, обнаружив себя лежащим в кровати.

«Боже, очередной кошмар, – подумал он. – Как долго они еще будут меня мучить?»

Не в силах более выносить звук надоедливого будильника, он вырубил его метко запущенной подушкой. Будильник издал последний жалобный стон, свалившись с тумбочки, резко ударившись о голый стол, отчего треснуло защитное стекло циферблата. Голова раскалывалась как с похмелья, вставать не хотелось, тело ныло, отражаясь болью в мышцах и замедленных движениях. Он силился вспомнить события прошлого дня, потеряв последовательность и всякую возможность восстановить логическую цепочку действий.

Он поднялся с кровати, тяжко вздохнув, медленно побрел в ванную, завернувшись с головой в одеяло. Он открыл кран, задержав взгляд на усталой и небритой физиономии в зеркале:

– Ну и вид, – сказал он, смочив лицо и прополоскав горло прохладной струей воды из-под крана, принесшей свежесть раннего утра. Угрюмо сморщив лоб, он выдавил остатки густой белой пасты на взъерошенную зубную щетку, отправив выжатый как лимон тюбик в мусорное ведро.

– Мишель, ты уже встал? – раздался женский голос из комнаты. – Кофе и круассаны на столе. Я их разогрела как ты любишь.

Из зеркала на него смотрело, улыбаясь, миловидное лицо молодой девушки – стройной и высокой с утонченными чертами и светлыми волосами. Она положила руки ему на плечи, взъерошив темные волнистые волосы на затылке. Он, вглядываясь в отражение, машинально ответил, что уже идет.

– Дорогой, ты словно приведение увидел в зеркале, – засмеялась девушка.

Мишель встряхнул головой, смочил глаза струей холодной воды, обернулся. Отдавшись нахлынувшей волне восторга и нежности, он притянул к себе девушку, обхватив ее миниатюрную голову ладонями, прижав в страстном поцелуе, готовом поглотить все существо без остатка.

– Мишель, – смеясь и игриво уворачиваясь от объятий юноши, произнесла она, – мы же опоздаем, – последнее слово было пущено в пустоту.

– Опоздаем, – медленно, проговаривая каждый слог, повторил он, пристально всматриваясь в глаза девушки.

– Дорогой, с тобой все в порядке?

«Не она», – констатировал кто-то внутри.

Будильник не переставал звонить, не спасала даже подушка на голове, которую он метко запустил, свалив будильник на пол, от удара треснуло защитное стекло циферблата. «Не люблю блондинок», – подумал он. Голова раскалывалась, тело ныло, не слушаясь и не поддаваясь уговорам встать с постели. Кое-как продрав заспанные веки, он устало побрел в ванную, воду, как назло, отключили, зубная паста закончилась.

«Вот незадача», – подумал Михаил, ударив кулаком по водопроводному крану и раздраженно швырнув тюбик с пастой в мусорное ведро.

Он вспомнил про Darts. Табло почему-то оказалось на кухне, закрепленное на холодильнике. Он стал кидать один за другим дротики, пока не выпустил их все. Кран закашлял пробивающейся водой, хлынувшей грязным потоком ржавых труб.

Михаил умылся, наспех оделся и вышел из дома прогуляться, нечаянно задев по дороге книжную полку, с которой одна за другой посыпались книги, энциклопедии, справочники и журналы. Он принялся их собирать, ставя на место, невольно задержавшись на большой книге с головой Ибиса. Он покрутил ее в руках, прочитав название «Мудрость Тота», пролистал страницы, силясь понять, чем она ему так знакома. Воспоминания отказывались выходить на поверхность: чем сильнее он напрягал ум, тем безжалостнее зияла пустота в голове.

Он закрыл глаза, мысленно произнеся мучавший его вопрос, что происходит, прочитав на первой попавшейся странице увесистой таинственной книги:

 «Группа людей в темных хитонах, расшитых причудливыми иероглифами, расхаживала по кругу храма, находящегося в пещере, с факелами в руках, монотонно читая молитвы на непонятном языке. В самом центре помещения стояла величественная статуя Бога мудрости Тота с головой Ибиса. Они взывали к Ибису, закатывая глаза и поднимая руки к небу. Статуя оставалась неподвижной, устрашающе играя зрачками, меняя цвет глаз, доводя до обморочного состояния наблюдателей».

В глазах появилась какая-то непонятная рябь, буквы стали разбегаться, путаться и мешаться, пока не растворились, оставив страницу совершенно чистой. Михаил попытался несколько раз зажмуриться, он провел рукой по чистому листу, не понимая, что случилось с его зрением. Страница стала оживать, проявляясь странными картинами глубокой древности:

«Старший жрец подошел к подножию Ибиса, протянул факел к самому клюву египетской птицы, отчего все присутствующие замерли в трепетном ожидании. Воздух накалился и поплыл оазисом в пустыне; назойливый дребезжащий звук, усиливаясь, прорывался сквозь пространство; тела затряслись в неистовом припадке, не выдерживая концентрацию жреца; статуя стала разрастаться в размерах, придавливая своей массой окружающих. Разинув зияющий пустотой огромный клюв, она поглотила картину в непроглядную черноту. Темнота ослепила, накрыв приступами удушья, закружив в бездне мучительной беспомощности».

Михаил в холодном поту захлопнул книгу и засунул ее в самую глубину полки. Он быстро выбежал во двор, спасаясь от назойливого страха и мучительного непонимания.

Улица была пустынна. Отсутствие малейшего ветерка навевало смертельную тоску. Михаил брел в одиночестве, каждый шаг эхом отражался от стен безмолвных однообразных домов. Скрип одинокой вывески непонятной забегаловки привлек внимание, заставив остановиться и зайти внутрь. В помещении был полумрак. Частые столики затрудняли проход. Он заказал себе кофе, в ожидании которого закурил сигарету из обнаруженной в кармане скомканной пачки.

Официантка лениво копошилась за прилавком, не торопясь выполнять заказ. За столиком напротив увлеченно разговаривали две женщины, часто жестикулируя и играя мимикой.

– Я помню свои реинкарнации, – заметила одна из них.

Слова прострелили сознание насквозь. Михаил поперхнулся, закашлял, отбросив сигарету. Он обернулся, всматриваясь в лица женщин. Смутив их, он опустил глаза, пытаясь разглядеть их искоса. Он вспомнил о номере телефона, написанном Кэтти на салфетке, которую безуспешно пытался нащупать в кармане своих джинсов. «Видимо, где-то обронил», – подумал Михаил.

– Ну надо же быть таким растяпой! – с досадой заметил он.

– У вас свободно? – раздался откуда-то из-за плеча скрипучий мужской голос.

Михаил невольно обернулся. На него смотрел смешной тип небольшого роста, плотного телосложения с маленькими миндалевидными глазами и короткими конечностями.

– Да, – поспешил ответить Михаил, отодвигая пепельницу с окурком недавно зажженной сигареты. «Надо было обязательно сесть за мой столик, когда вокруг столько свободного пространства», – подумал он, ругая себя, что разрешил незнакомцу нарушить его покой.

– Не беспокойтесь, – ответил мужчина, деликатно пододвинувший себе стул, – я ненадолго. Смертельно скучно обедать в одиночестве, – добавил он, – в наши дни редко можно встретить настоящего человека.

Михаил закурил вторую сигарету, нервно барабаня костяшками пальцев по деревянному столу. Он несколько раз обернулся к барной стойке, официантка не придала этому никакого значения, продолжая заниматься своими делами.

– Да вы не волнуйтесь, – заметил незнакомец, – здесь всегда так – все происходит согласно нашим ожиданиям.

Незнакомец достал откуда-то тарелку с аппетитным спагетти под томатным соусом, поставил ее перед собой, облизнулся как кот и приступил к блюду, тщательно пережевывая каждую порцию, отправляемую в рот.

– Я же говорю, все происходит согласно нашим ожиданиям, – довольно повторил он.

Михаил почувствовал подступающую тошноту и резкую боль в висках. Единственным желанием было выбраться на свежий воздух. Он бросил недокуренную сигарету, пулей вылетев из заведения. Уличная прохлада ударила в лицо, прояснив сознание, отрезвив мысли.

– Куда же вы так скоро? – послышался приближающийся из кафе голос.

Михаил как ошпаренный со всех ног помчался подальше от этого странного заведения. Ветер больно хлестал по щекам. Холодный воздух заполнял легкие, затрудняя дыхание. Выбившись из сил, он остановился отдышаться.

На противоположной стороне улицы за угол заворачивала фигура в длинном широком плаще с капюшоном.

– Кэтти! – закричал Михаил. Фигура не обернулась, продолжая свое движение.

Михаил, не замечая ничего вокруг, ринулся вслед за незнакомкой в плаще.

– Кэтти! – продолжал он кричать. – Куда же ты?! Это я! Ты меня не узнаешь?!

Фигура ускорила шаг, она уже бежала, оставляя призрачный след кончика своего плаща, который только и успевал ловить взглядом Михаил. Он мчался из последних сил, задыхаясь, боясь потерять из виду незнакомку в плаще. Как ни старался Михаил, расстояние между ними продолжало увеличиваться. Он уже был уверен, что упустил фигуру, и остановившись, чтобы перевести дух, с удивлением обнаружив, что находится в похожем на лес или заброшенный парк месте. Михаил огляделся вокруг, голые одинокие деревья клонили корявые ветви к земле, шелестя тревожным шепотом, переходящим в унылое завывание ветра, пойманного в их сети. Серое небо, закрытое свинцовыми тучами, давило безысходностью. Мелкий моросящий дождь постепенно превращал землю под ногами в настоящее непроходимое болото.

 

Он потерял всякую надежду понять, где реальность, а где призрачное сновидение. Картины становились все правдоподобнее и страшнее. Он уже не понимал, кто он и где находится.

Если поддаться демонам-искусителям, можно надолго потерять себя, утонув в бесконечных страданиях и жалости к себе. Пока жива душа, есть связь с Духом и Ангелом-Хранителем, который даст очередной шанс, выведет по реке Смородине к новой жизни.

Мы смертны в теле, но бессмертны в Духе, периодически возвращаясь на Землю доучивать неусвоенные уроки. Дух вечен и бесконечен, дискретно отражаясь историями своего восхождения и развития. Михаил выполнил свою задачу в отмеренной ему очередной жизни, принял свою смерть, перейдя по реке Смородине на ту сторону, родившись снова на этой Земле для поиска себя и Кэтти, завершения колеса страданий и возможного выхода из Сансары.

 

 

Екатерина Копылова

 

 Боль как сломанное стекло

 

 

 I

 

Солнце пыталось заглянуть во все глазастые дома и компенсировать то, что день еще не успел нагреться, как ему положено...

Она стояла у окна, прикрепленная неподвижным взглядом в такую же землю...

– Я ухожу.

Его голос прозвучал настолько громко, насколько все окружающие предметы застыли в недоумении – все они сочувствовали Ей.

Она дотронулась рукой до стекла – когда-то (как и сегодня) оно было тонкой преградой к их полному соединению с солнечным светом. Больше этого не будет....

– Больше ничего не будет? – спросила Она.

 И подумала: «а ведь он может сказать «нет».... наверняка он так и сделает.... а что делать мне? доказывать то, что уже упущено, нет смысла.... а ведь.... а ведь я могу сделать для него ВСЕ.... я могу даже разбить это жалкое стекло, и не почувствовать ничего, даже если его осколки вонзятся в кожу... ведь мое сердце уже исполосовано[И1]  словами, которые, как тупые ножи, не режут, но делают больно и постепенно, и пытаются все же достигнуть результата...»

– Нет.

Стекло треснуло. Посыпались осколки разной формы – на землю – и легли своеобразной мозаикой... Солнце, увидев порезанный глаз дома (скорее, не порезанный, а рассыпанный) заиграло, заблестело, запрыгало... Но игра света и даже игра цвета ничего не значили для Нее.

– Я люблю тебя.

В ответ – шум складываемых воспоминаний, опредмеченных в одежде...

– Любишь ты. Но я тоже хочу любить. Так, как это нужно мне. Полноценно.

Предметы затихли. Они ждут... Им интересно, будут ли они делить с кем-нибудь своего владельца.

Их забрали, не спросив их разрешения...

– Разреши мне проститься с тобой...

 

 

 II

 

Комната, одетая в яркие тона. Уют, расположившийся на подоконнике, и вызывающе смотрящий сквозь окно... Люди, одинокие и бездомные, увидев уют, вздыхают и тоскуют...

Красивая женщина ждет... Счастливая – наполовину: она верит в приметы, а случилась одна из них... Незадолго до того, как пришел Он.

 

– Я здесь. Я пришел к тебе.

– Навсегда?

– Теперь навсегда. Что с тобой? Почему ты тревожна?

– Ты веришь в приметы?

– Нет.

– А в проклятья?

– Нет... что случилось?

Женщина взволнованно начала рассказывать:

Ты ведь знаешь, как я люблю авангардное искусство. И часто самые лучшие произведения из них можно встретить не в галереях, а на дешевом рынке... Сегодня я купила там небольшую акварель, в белой раме, под стеклом... хотела украсить наш дом, совместный теперь... чем-то необычным. И так странно: незадолго до того, как ты пришел, стекло разбилось-рассыпалось... как будто его разбил кто-то изнутри.

– А картина висела на стене?

– В том-то и дело, что висела.... И высоко... Закрытая от каких-либо внешних воздействий....

Он что-то понял.

– Где эта картина?

– Сейчас? В углу за шкафом.

Он достал ее и ужаснулся...

На картине было изображено белое окно, а в нем – та – от которой он сегодня ушел. Руки, изображенные словно трясущимися, прожилки напряженных вен, словно пульсирующие сквозь тонкую белую кожу...

Тот же неподвижный, светлый, пустой взгляд – взгляд слепой женщины...

Он вспомнил, как она прощалась с ним, слегка, болезненно и в тоже время бережно, дотрагиваясь до его лица – только так она могла запомнить того, кого она всегда чувствовала, но никогда не видела.

– Это не примета, и даже не проклятье, – серьезно сказал Он, – это боль. Но ты вряд ли сможешь это понять...

 

 

Владимир Мальчевский

 

***

…Их лица – как с Египетских картин.

И стулья их напоминают лиры,

на их перстах прилипшие Сапфиры,

их мир задёрнут золотом гардин,

 

и голосов таинственным звучаньем

заполнен замок, стройный как орган,

что освещён по вечерам свечами…

над ним парит крылатый мальчуган,

 

благословляя шпили и террасы,

и львиный сон на плоскости перил,

и карнавальный танец белых масок,

и хрупких роз рубиновый акрил…

 

Здесь говорят цитатами Бессмертных,

не чтят минут, а ''пребывают впредь'',

и умственных калек, толпой несметных,

встречая у ворот, бросают медь,

 

что попадая нищему в ладони

то хлебом станет, то златым рублём,

то грязью из хранилища зловоний,

то виртуальным звёздным кораблём...

 

Кто б в замок не вошёл,

его пустым считает,

умён ли он, безумен или глуп,

здесь для живых «никто не обитает»

среди остатков стен и ржавых труб.

 

Мистика

...Рука коснулась косяка –

чужая, чёрная рука.

И дышит ужасом теперь

моя испуганная дверь,

 

дрожит замок, скулит шарнир...

И пробегают из квартир

чужие тени за спиной,

и, не здороваясь со мной,

 

заходят сквозь…

выходят вон…

Их шепот тайный

отдалён.

 

Увы, мне не понятен он –

 

в приказах – страх

в постелях – смех…

Любой из них

похож на всех...

 

В церквях – как дома,

дома – врозь.

Как будто всё у них сбылось.

 

Друзья? Не верят мне друзья.

Им потому не верю я.

 

И каждый нынче господин.

Над кем – не ясно: он один.

 

На спиритической войне

все ищут свет на стороне...

 

А там – такие же как мы

бегут во тьму из прошлой тьмы

 

искать себя, искать покой,

коснувшись косяка рукой...

 

 

«Дуэль»

Здесь всё – не наугад.

Он взгляд вонзил во взгляд!

Здесь не глядят назад.

...Чей раньше

будет жест?

Как в матовом экране,

в тумане всё окрест...

Он весь – внимание:

здесь правит балом бес.

Тот, что – напротив,

как второе "Я":

во всём похож –

и нос, и рост, и вес,

...и цели бытия!

И та же выучка,

(какой набор чудес!)

и тот же цвет белья,

хотя не виден под тугим плащом!

Он!

Так же вымыт,

стрижен и лощён.

...И думает о том, о чём – и я!"

Он взгляд вонзил во взгляд,

дыханья не тая.

Он весь – лицо в лицо.

Он – всё, и... н и ч е г о:

он смотрит в зеркало,

а зеркало – в него.

Леший

По лесу бродит старый Леший

да наблюдает беспредел.

Поди, поймай их, коли пеший,

коль сам родил и сам радел:

гроза лешат лишила крова,

и разлетелись, понеслись,

сшибая росы с рук еловых

и капли слизывая с лис,

катая эхо по болотам

да крася фосфором гнильё

влетая в дупла с разворота,

будить свирепое зверьё,

гонять от страха одуревших,

громить порядок и покой!

...По лесу бродит старый Леший,

в досаде топает ногой.

 

Ночные путешествия

Заревом – зори в оконном стекле,

алое сердце на алом столе,

красная комната. Пол – киноварь.

В комнату входит кровавая тварь.

Алого шёлка на ней капюшон.

...Тянутся пальцы,

и – кончился сон!

 

Снова я в белом, на белом коне,

белые скалы стоят в стороне,

белых деревьев мелькают стволы,

и закричать бы да губы белы.

 

Белые девы спускаются с гор –

в белых глазах перламутровый взор,

белые пяльцы, отбеленный лён.

...Тянутся пальцы,

и – кончился сон!

 

Вот и действительность

в чёрном окне.

Правда – черна, только правда – по мне.

Кофе чернеет сквозь тёмный бокал,

чёрного входа полночный провал…

Чёрные будни. Но мне – всё равно.

 

...Женщины в чёрном на чёрном "Рено"...

Входят и скалятся, рвётся капрон,

тянутся пальцы,

и – кончился сон!

 

Словно Кирсанов блуждаю во снах,

сам то ли – шут,

то ли – чёрный монах.

 

Знать бы – куда!

Я – хоть в пламя, хоть в плавь, –

 

где она,

грязная,

серая явь?

 

 

Песенка про Домового

Мой домовой – мужичок деловой,

Он умеет играть на трубе дымовой,

и я просыпаюсь под волчий вой –

это – мой домовой.

 

Мой домовой, это мой вестовой,

он гуляет по крыше моей листовой

и дом осыпает осенней листвой –

это – мой домовой.

 

Друг одиночества, мой домовой,

он умеет вздыхать и качать головой…

Если кто-то есть рядом со мною живой –

это – мой домовой.

 

Я не ведаю, кто охраняет мой дом

и не ведаю, что будет с домом потом

если вор за стеной, значит – смех за спиной

это – мой домовой.

 

Кто-то делает шаг, кто-то – год по кривой.

Если что-то – не так, значит, кто-то – не свой

я иду, и мой шаг зарастает травой –

это мой домовой.

Тот

Который – внутри зеркал,

вечный спутник моих движений,

меня

считающий отражением,

сегодня тоже, видать, проспал…

 

Тоже временем недоволен,

Щёлкнув пальцем о циферблат,

встал, зевнул и надел халат,

меня увидал

и подумал: "Болен"

 

 

Они

Они обожают этих струн синь,

Скользя в лучах, рассыпаясь пеной...

Бетон, гранит, отойди! Сгинь!

И всё, из чего воздвигают стены

 

и строят вверх городов лес,

чьи листья знамён – в разноцветье шума

зовут в механический мир чудес,…

Прочь! Рассыпься на Каракумы!

 

И умер Мир. Океан стих...

В песок рассыпались Колизеи.

Они посчитали, что весь мир – их, –

они ведь не знали, что они – феи.

 

***

Хвостатый не бывает ''хуже'',

ведь жизнь наивна и нежна…

Нам глупый труп его не нужен,

его задумчивость нужна –

 

не та, что в Мире строит козни,

не та, что ненавидит свет,

а та, в которой – ''Да'' и ''Нет'',

где он собою же разрознен.

 

И ''компенсируя'' распад,

себя чертями окружая,

он вспомнит о Величье Рая,

сравнив с «Величием» Преград.

 

 

***

Приходи к моей могиле –

я тебе открою чудо ;

в никуда и – ниоткуда

я распластан и всесилен.

 

Я могу собраться в точку

или рядом встать как призрак,

посетив тебя как призму

без звоночка, в одиночку.

 

Можно вывернуть планету,

не нарушив ни строенья...-

это дело настроенья,

(если хочешь, по секрету ) –

 

в нём ни разума, ни смысла –

в нём – возможность, что – бесцельна.

Настроенье – не поддельно,

а душа – не верит в числа.

 

Непреложен, не стабилен,

я – бродяга Измерений...

 

С тонкой веточкой сирени

приходи к моей могиле.

 

 

***

Я – звёздный гонец Нептуна,

Юпитера и любви.

Печальна моя Фортуна,

Господь её благослови!

 

Нелепо на ратном поле

в бою кричать "Не убий!"

...И Воин ли тот, кто болен,

Господь его полюби...

 

Быть может, я – не Арджуна,

и кисть моя – не в крови,

но Правда так многострунна,

Господь её благослови!

 

 

 

 

 

Анастасия Мельник

 

***

 

А я у вечности в плену

Роняю слезы на луну

В застывшей луже октября.

Стремится капля за края

Упасть. Но только тяготит

Ее движенье легкий стыд.

 

И так понятно, почему

Мы ищем двери в тишину

Размеренной фривольной ночью.

Как, между прочим,

Видим сны

После бескрайней суеты.

 

Спокойной ночи!

 

Триумфов Сергей

 

Я буду писать тебе каждый день

 

Клавдия Васильевна, прежде чем писать на фронт сыну, достала с этажерки резную, покрытую лаком, шкатулку, в которой раньше хранились лишь письма отца, умершего незадолго до начала войны. Он вынула из нее треугольные письма и разложила их перед собой на старой потрескавшейся клеенке. Она знала их чуть ли не наизусть, и поэтому они были для нее не одинаковыми исписанными листками, а словами, мыслями сына: веселыми и грустными, тревожными и радостными, они словно бы разговаривали с ней.

Обычно она писала медленно. Хотелось ей рассказать о многом, но чувства ведь не подклеишь к бумаге. Да если бы можно было передать все тревоги и переживания, наполнявшие материнское сердце, вряд ли почта справилась бы с такими посланиями.

Клавдия Васильевна часто прерывалась, задумывалась и глубоко, печально вздыхала. Если у нее ничего не выходило, она вслух оправдывалась, извинялась перед сыном, будто он сидел сейчас рядом с ней. Она протерла и надела очки, поправила на плечах пальто, чтобы оно не сползало и не отвлекало ее, и начала писать:

«Павлуша, дорогой мой, здравствуй! Сначала о главном, то есть о том, что беспокоит меня. Сегодня читала твои письма, в которых ты спрашивал о моем здоровье. Сначала я ответила тебе очень кратко, так, что ты, наверное, ничего не понял и стал, как мне кажется, волноваться еще больше. Целый день ругаю себя за несообразительность. Я совершенно здорова, и знакомые говорят, что выгляжу неплохо. Ноги все еще побаливают, но, когда перешла на завод, стала ходить совсем мало. А это для моих скороходов сейчас самое главное. Летом я о своих ногах совсем забуду. Прошу тебя. Не переживай больше по этому поводу.

Я часто вспоминаю нашу довоенную жизнь и каждую ночь вижу тебя во сне. Сегодня ты мне приснился совсем маленьким. Мы с отцом моем тебя в корыте. Ты уже взял резиновую рыбку, помнишь, в детстве у тебя была такая, без которой ты не желал мыться – взял ее и стал бить по воде, налив на полу большие лужи. Я тебя отругала. Когда же мы оставили тебя, завернутого в полотенце, ты пропал... Мы с отцом обыскали все, но тебя нигде не было. Вот тогда я перепугалась, перетрусила страшно. Я металась по дому, звала тебя, упрашивала выйти, но ты где-то скрывался от нас. Я проснулась от страха, что ты потерялся – но тут же поняла, что это сон, что ты у меня уже вырос, стал ужасно высоким, очень красивым, совсем взрослым, а кроме того еще и солдатом, нашим защитником. Конечно, днем я переживала бы из-за этого ночного кошмара, но когда заснула, ты тут же нашелся и очень смеялся над нами, взрослыми. Да и мы сами смеялись, как дети. Мы опять втроем. Нам ни о не мечталось, ничего не хотелось. Какое все же счастье быть счастливым».

В дверь постучали. «Войдите», – сердито крикнула Клавдия Васильевна, потому что тут же прервалась тонкая нить ее разговора с сыном. В комнату вошел соседский мальчик Коля. Пальто, из которого он вырос, превратилось в меховую куртку с короткими рукавами. Мех на сгибах воротника протерся, и теперь нагло выпирала наружу кремовая нагота кожи. Вся фигура мальчика с большой головой на длинной худой шее, в шапке с вязаными ушами, напоминала трость с набалдашником. Клавдия Васильевна вдруг поймала себя на мысли, что завидует Колиной матери, у которой рос этот долговязый, неуклюжий сын, и которая еще не представляла, что такое разлука с ним.

– Тетя Клава, – сказал Коля, – я вам пока дров натаскаю, а то когда стемнеет, поздно будет.

– Спасибо, Коленька. Я сама принесу.

– Куда же вы со своими больными ногами пойдете? – искренне удивился он. – Там так скользко, что я с трудом хожу, а вам-то ни за что не пройти.

– Тогда я сегодня старыми запасами потоплю.

– Опять обманываете?

– Нет, у меня еще есть сегодня дрова, – сказала Клавдия Васильевна очень твердым голосом, хотя на самом деле у нее осталась лишь куча щепок, от которых никакого тепла не получишь. – Вместо дров ты лучше, когда на работу пойдешь, мое письмо захвати на почту. Я его сейчас допишу.

– Опять письмо? – недовольно воскликнул Коля.

– Так что же? – испуганно спросила Клавдия Васильевна. – Почта по дороге. А дрова мне сегодня не нужны.

– Тогда я пошел.

– А вчерашнее письмо ты не потерял?

– Нет.

– Завтрашнее так же аккуратно неси. Покажи, куда положишь.

– Тетя Клава, вы у меня каждый день об этом спрашиваете, я же не маленький. Все сделаю как надо.

– Ну не сердись, Коленька, – примирительно сказала Клавдия Васильевна. – Пойдем, я тебя орешками угощу.

«До сих пор храню твои любимые орехи, – продолжала писать Клавдия Васильевна. – Угощаю ими соседского Колю – помогает мне по хозяйству – но орехов осталось еще много. Они лежат также в мешочке и дожидаются тебя – когда ты приедешь. Я тебя тоже очень жду, очень: каждый час, каждую минуту. Хлопнет дверь, и мне кажется, что ты вернулся. Выбегаю, а это ветер. Хотя помню твои шаги: тяжелые отцовские. Для меня теперь нет звука долгожданнее. Я часто думаю, где буду, когда ты вернешься – вдруг на заводе. Ты знаешь, где лежит ключ, поэтому не жди и не ищи меня, проходи сразу в комнату, еду найдешь на столе. Когда я прихожу после работы, очень волнуюсь – на месте ли ключ, потому что мы с тобой только знаем, где он спрятан. Но ключ каждый раз оказывается на месте, и я знаю, что сегодня опять буду одна.

Возвращайся, мой дорогой Павлуша. А ту бумажку, в которой написано, что ты убит, я спрятала подальше. Когда приедешь, ты сам порвешь ее мелко-мелко, чтобы и памяти о ней не осталось. И не переживай из-за нее – сам знаешь, сколько путаницы и неразберихи от войны кругом, ведь я-то о ней почти не вспоминаю. Вернешься, мы заживем с тобой лучше прежнего. Ты женишься, и я твоих внуков еще понянчу, а то какая буду бабушка без внуков?

Только ты напиши мне. Конечно, я понимаю, тебе сейчас труднее, чем нам в тылу, но напиши хотя бы два слова, что жив и здоров. Мне их на неделю хватит читать и перечитывать, а без них у меня все из рук валится. Если же нет времени или по другим причинам нельзя писать, то пока не надо – разве я не понимаю? Подожду. Не тревожься за меня, воюй спокойно. Какая женщина не умеет ждать, а тем более мама... Пока я буду писать тебе каждый день. Мальчик мой, я же знаю, что ты вернешься, а иначе и быть не может. Нашей с тобой встречей я живу – это мои силы, лекарство и жизнь. Жду тебя очень.

Целую тебя, Павлуша, крепко-крепко. Твоя мама».

Кончив писать, Клавдия Васильевна резко поднялась. Сложить письмо у нее уже не хватило сил. Надо быть сдержаннее. Убеждала она себя, надо собрать письма и успокоиться. Она брала треугольники и осторожно укладывала их в шкатулку. Но вдруг она осознала, что до них дотрагивался ее сын, что они хранят прикосновения его загрубевших пальцев. Она видела, как он неловко складывает исписанный листок и, пристроившись где-нибудь, пишет адрес. Ее сын, мальчик, солдат... ее родное существо, которое она понимала как себя, в котором не было от нее загадок, жизнь которого являлась и ее жизнью. Теперь его нет, он перестал дышать, его убили. Сколько бы ни ждала она его, он не вернется. Никогда она его больше не увидит.

Никогда! И Павел, молодой, красивый, улыбающийся, предстал перед ней. «Павлуша!» – вскрикнула она. Ноги у нее ослабели, она опустилась на колени и, прижавшись лбом к холодной клеенке, громко и некрасиво зарыдала. «Павлуша, где ты? Павлуша, прошу тебя, ответь мне», – сквозь всхлипы повторяла она и сильно, до хруста пальцев, сжимала голову руками, чтобы уменьшить невыносимую боль внутри.

Успокоившись, она долго сидела неподвижно и бессмысленно смотрела на выцветшие обои. Наконец с трудом поднялась и охрипшим голосом проговорила: «Ты не волнуйся, Павлуша, – у меня это случайно вышло, накопилось. Я буду писать тебе каждый день, пока не вернешься домой. Не волнуйся, мой мальчик».

 

 

Останься, не уходи

 

Останься. Не уходи. За тупым и гулким звуком захлопнувшейся двери останутся только бесполезные и болезненные воспоминания. А воспоминания – валюта прошедшего времени. С нею можно попасть в государство будущего, но там она будет нужна только тебе. После нашей встречи я не хочу находить – я хочу не терять. Тепла никогда не бывает много, но часто бывает, что не хватило того, о чем мечтал.

Останься. Не уходи. Я с тобой жажду других, уже бесполезных мечтаний, утолю молитвой верности. Собственным языком спаяю снег твоего входящего следа, чтобы твой выходящий шаг забыл дорогу обратно. Моя глупость всегда была необходимостью любить тебя. И две замерзшие золотые шишки звоном бубенцов будут напоминать нам о прошедшей мечте, которой можно уже будет сорить, как легкой шелухой разгрызенных семечек.

Останься. Не уходи. Мне же без тебя снег не может быть белым. Ночь догоревшими углями не сможет замазать всю белизну, ведь завтра снова будет утро в дорогих сережках на заснувших ветвях. И перед тобой, перед твоей утренней белоснежностью я буду вновь исповедоваться, потому что Мадонна второй раз не придет. И я второй раз не прозрею.

Не уходи. Останься. Но ты не уйдешь и не останешься. Потому что ты еще не пришла.

 

 

Я протягиваю к тебе ладони

 

Я протягиваю к тебе ладони. У меня больше ничего нет. У меня есть только эта любовь. Я знаю, что над этим можно смеяться. Можно сойти с ума. Но я живу только этим. От этого можно умереть, но ради этого стоит один раз прожить. Ради этого не жалко того, что прожил, не жалко, что не узнал, как там у других в будущем. Но знаю, что у меня есть больше того, чем я понимаю, чем могу удержать.

Я протягиваю ладони, потому что мне хочется поделиться тем, чего у меня так много. Мне хочется кричать... И плакать от радостного бессилия. И улыбка, бессмысленная улыбка никогда не смоется даже непредвиденной грустью.

И так хочется умереть с широко распахнутыми ладонями и со светом твоих глаз. И не забыть даже после смерти тебя, не забыть, что я испытал и что заслужил.

Я знаю, пока существует моя любовь, будешь жить и ты. Мои губы будут вновь и вновь повторять твое имя. И будут слушать уши, что повторяют губы. И даже после меня в воздухе будут дрожать глупые и страстные слова. И воздух даже после меня наполнит другие протянутые ладони тем, что было у меня...

 

 

Молитвенный коврик

 

Сомнения во мне жили до тех пор, пока ты не ушла. А теперь одно лишь кипящее желание – отделаться от назойливых мыслей снова тебя встретить. И вновь я стою перед дешевым дерматином, распятым морщинистыми гвоздями. И на потертом резиновом коврике снова трясет меня твоим потудверным электричеством. И снова рука не может дотронуться до потертой впадинки твоего черного звонка. А сколько раз я мечтал – после пронзительного и требовательного его крика услышать твои долгожданные примирительные шаги. И я вглядываюсь в выпуклую холодную линзу дверного глазка. Как ненавижу его стеклянное равнодушие – потому что через него как всегда ты не сможешь разглядеть, что пришел к тебе я. И сумрак освещенного одной сороковаттной лампочкой подъезда опять скроет то, что я здесь. Как мне хочется сказать через осторожность полураскрытой двери, что страшно не от любви, а без нее – невыносимо жить дальше.

Нет, об одиночестве я не мечтал, но теперь понимаю, что оно грустило без меня. Ведь я совсем не хотел любить так, чтобы возненавидеть себя на твоем молитвенном коврике и на морщинах холодного дерматина увидеть разветвленность линий бывших моих желаний. Почему, когда бегу к тебе вверх по лестнице, то не знаю количества ступенек, для меня нет высоты, и я не ощущаю их твердости, а когда спускаюсь от тебя, то считаю каждый шаг, каждую ступеньку. И нет большей тяжести, чем чувствовать свое падение.

И твердое ребро чугунной батареи из соседнего подъезда будет согревать меня и терпеть мое признание, что нет настоящего тепла без любви. И опять, как перед алтарем, стою на коленях у твоей вечно закрытой двери, но из моих глаз текут слезы, а из дверного глазка – только близорукая выпуклость непонимания. Почему легкость нерасплавленного снега постоянно остается разгоряченной невысказанностью?

Три почему – это уже молитва. Многие только хотят любить, но каждому страшно остаться один на один с дерматиновым шлагбаумом. Но я твердо знаю, что у нас с тобой одинаковые молитвы. И пусть нас разделяет дешевая холодность равнодушного дерматина, я верю, что настоящая весна не может быть неосуществленным желанием. И, наконец, твоя дверь закроется за мною, и твои долгожданные шаги уведут меня в теплые недра комнаты, подальше от молитвенного коврика, который совсем истерся от моих мозолистых коленей. А пока я верую в собственную веру.

 

 

 

Фри Филинг

 

Мифический сон

 

Вчера я мир узрела зазеркальный...

Там нимфа-лань промчалась предо мной,

За нею фавн и взгляд его печальный –

Не быть ему с красавицей такой.

 

А Купидон с улыбкой наблюдает,

Поглаживая нежно тетиву,

В кого направить стрелы размышляет,

Кабы остаться дальше на плаву.

 

Венера белой ручкою лениво

Его волнистый локон теребит.

Ей Аполлон бросает взор игривый,

Она ж его в ответ испепелит.

 

Бесстыжий взгляд такого афериста

Ее давно не трогает ничуть,

Нарцисса тайно любит – эгоиста,

А для того нет времени взглянуть

 

Хоть на мгновенье на любви богиню.

Он слишком занят, сидя у ручья,

Впивая взор в прекрасную картину,

В кой видит отражение себя.

 

Диана, насмехаясь над любовью,

Скрестила с Марсом острые мечи –

Их страсти измеримы только кровью.

Иное чувство в них сейчас молчит.

 

Вино по бочкам разливает Бахус,

С Церерой отмечая урожай.

А на Земле за волосы на плаху

Юнона тащит женщину. Не жаль

 

Ревнивице божественной Алкмену,

Что Геркулеса тайно родила,

Юпитера накажет за измену,

Отнявши ту, что страсть ему дала.

 

А Геркулес тем временем спасает

От птиц Христа предтечу на Земле,

И ничего о матери не знает.

Он с Прометеем, а она – в петле.

 

И вот темнеет. В легкой колеснице

Аврора с Фебом мчатся на закат.

Морфей листает снов людских страницы

И грезы в них бросает наугад.

 

В аду же начинается лишь действо.

Плутон пьет жадно Бахуса вино,

Грустит по Персефоне он прелестной,

Ее не обнимал уже давно.

 

Чуть ниже разозленная Мегера,

Елену легендарную распяв,

Над нею издевается без меры

Уж вечность, проявляя «добрый» нрав.

 

И даже Цербер — адское созданье –

Прекрасной деве подвывает в тон,

Не в силах слышать горькие рыданья,

С Еленой он рыдает в унисон.

 

Но вот и ночь закончилась с рассветом.

И колесница вновь приносит день.

Вулкан опять над кузницой согретой

Стоит, на печь отбрасывая тень.

 

Ему сегодня нужно очень много

Мечей с щитами прочных наковать:

У Марса и Дианы снова склока –

Опять безумцы будут воевать.

 

А на поляне все одна картина.

Лишь Купидон в раздумиях сидит:

Ведь этот день — Святого Валентина,

Но не зажег любви ни в чьей груди.

 

И опустив печальный взор на Землю,

Нечаянно наткнулся на меня.

Я вижу, как стрелу свою он целит,

Но шевельнуться не могу уж я.

 

Пронзил насквозь. Неведомые муки

Сладчайшей песни сердце обожгли.

Вдруг Купидона ласковые руки

Меня подняли, в небо унесли.

 

И вот я здесь, на солнечной поляне,

Среди богов, что грезились во сне,

Мой взгляд любовью, страстью одурманен,

Душа поет, как и не снилось мне.

 

Мой Купидон с счастливою улыбкой

Меня прижал к пылающим губам:

«Себя считал всегда я лишь ошибкой,

Дарил любовь, нисколько не любя.

 

Я думал, что один таким владею

Умением пронзать стрелой сердца,

Но ты, и даже лука не имея,

Пронзила мое сердце до конца.

 

В твоем я взгляде видел пониманье

Сомнений тех, что мучат столько дней,

В нем прочитал помочь мне обещанье,

И этим тронут всей душой своей.

 

И сердце муки не терзают больше.

Я думаю, доволен Валентин.

Случилось то, что не было возможным –

Он сердце Купидона укротил».

 

Я улыбнулась: «Милый мой волшебник,

Я думаю, еще немало дел.

Открой скорее тайн любви учебник,

И приведем в порядок беспредел.

 

Мы пожалеем фавна за слепую,

К прекрасной нимфе верную любовь.

Пусть Аполлон Венеру поцелуем

Вернет в объятья ласковые вновь.

 

Нарцисс свои пусть отрывает взоры

От отраженья в водах ручейка –

Его с Мегерой повенчаем скоро.

Диану – вместе с Марсом в облаках

 

Поселим – от мечей Вулкана дальше.

Юпитера вернем его жене.

Цереру страстно влюбим в Юла даже,

Не забывался больше чтоб в вине

 

Плутон, лишь только в сладкой Персефоне.

Признайся, милый, этот план хорош?».

Он мне ответил: «Правда, им доволен,

Ведь с ходом моих мыслей очень схож».

 

И вот из лука стрелы полетели,

Пронзив намеченную точно цель,

Мы ж с Купидоном, словно эти стрелы,

Попали в вечной страсти колыбель.

 

Что было дальше, я, увы, не знаю.

Проснувшись, оказалась на Земле.

Отчаянно я к памяти взываю:

То явью было или снилось мне?

 

02.04.09

 

 

Мой сон, или Подарок Гекаты

 

Мне вновь вчера любовь приснилась...

И моё сердце громко билось.

В том сне признаться, я была,

Как прежде, юной и мила.

А ты, как прежде, молодой,

Высокий, сильный, не седой.

Кричал ты мне: «Скорей приди!",

Но мост был сломан на пути.

На пристань я, что было силы,

К Харону мрачному спешила.

Но велика была цена!

Ладья уплыла без меня.

 

Река-судьба делила нас,

Уже опять в который раз...

 

Аид к себе тебя повёл.

Ты шёл за ним, потупив взор.

Я видела, как удалялся ты,

Как прочь умчались все мечты.

Я чувствовала: сердце билось,

А счастье вдребезги разбилось.

 

Проснулась... Горько и тоскливо...

Вокруг гляжу я сиротливо,

А там - сплошная тишина…

Покоя вновь я лишена.

 

Я не могла ту боль терпеть.

Решила сон свой досмотреть.

 

Уснуть старалась со всех сил,

Но Гипнос про меня забыл,

И, чтоб заснуть мне поскорей,

Явился сын его, Морфей.

Чудесный мальчик, сын отца,

Дал горсть мне мака из ларца.

 

Я погружаюсь в тот же сон.

Путь в Тартар указал мне он.

А чтобы мне хватило силы,

Гекату в помощь я молила.

И хоть богиней та была,

Но впереди меня пошла.

Огонь Гекаты освещал

Мою дорогу на причал.

В том сне она добра была,

Златую ветвь мне в путь дала.

Но до причала не пошла,

Сказала: «Дальше ты сама!»

 

Избиты ноги мои в кровь.

Я за тобой иду, любовь!

 

Харон готов уже отплыть.

Кричу: «Меня не смей забыть!

Златая ветвь есть у меня,

Теперь ты слушайся меня!»

Харон перечить мне не стал,

В своей ладье он место дал,

Веслом сей раз не оттолкнул,

Лишь отвернулся и вздохнул.

 

Вот я стою у злат–ворот,

Трёхглавый пёс их стережёт.

Я мимо Цербера иду,

Златая ветвь ведь на виду.

Смотрю, а змеи не шипят

И главы пса лежат, скулят.

И хвост поджал свирепый пёс,

В глазах его немой вопрос:

«Откуда всё же ты пришла,

Где ветвь златую ты нашла?»

Я тоже молча отвечала:

«Пришла я, как и все, с причала.

До ветви нет тебе и дела»,

Настолько я вдруг осмелела.

Иду в раскрытые врата.

Там жуткий холод, темнота.

 

И вот стою в дому Аида.

Как всё же страшен этот идол!

Я страх сумела превозмочь,

Сомненья прогнала все прочь.

«Верни любимого!» - кричала,

Да так, что царство задрожало.

Я в ноги к идолу упала,

С тоской большою вопрошала:

«Верни любимого! Верни!

Нам вместе быть ты помоги!

Любовь моя, как песнь Орфея,

Верни, украсть её не смею!»

Я ниц пред ним тогда лежала.

Я ему ноги целовала.

И сжалился он надо мной.

Сказал: «Иди прочь и не вой!

Ищи его среди полей,

Любовь свою, среди теней».

 

Я средь лугов, полей искала,

Дул ветер злой и я страдала.

Асфодель ноги оплетала,

Дурманом нежным обдавала,

Была преградой на пути.

Любовь мешала мне найти.

 

Металась я из края в край.

Да, Ад, конечно же, не Рай.

 

Но вот покинули все силы,

Последний крик: «Ты где, любимый?»

Твой голос слышу средь теней.

Кричу: «Нашла! Идём быстрей!»

 

Аиду честь, он отпустил

С любимым в путь. Но мало сил!

Ах, как же я совсем устала!

Но тень твоя за мной шагала.

Прощай, Цербер! Вези Харон!

Аидом пропуск разрешён,

Его ослушаться - не сметь!

Да, кстати, вот златая ветвь.

Греби, Харон, то твой удел!

Ты не останешься без дел.

Толпятся души, тебя ждут,

Большую прибыль принесут.

 

И вот причал. Я здесь сошла.

За мною тень твоя брела.

Назад боялась оглянуться,

Чтоб с тенью той не разминуться.

Я долго по ущелью шла,

Пока Гекату не нашла.

Она средь чёрных гор сидела

И на три стороны смотрела.

Хочу признаться вам друзья,

Она трёхтелою была.

Геката встретила меня

И за собою повела,

Туда, где солнца ясный свет,

Где быть с любимым много лет.

 

Рассвет. Боюсь глаза открыть.

Лежу. Не знаю, как мне быть.

А вдруг, опять совсем одна,

Но слышу нежные слова.

Глаза тихонечко открыла,

А рядом ты со мною, милый.

Я снова вижу облик твой,

Любимый, самый дорогой!

 

Я вам секрет свой отворю:

Златую ветвь с тех пор храню.

А где? Ответ я этот скрою,

Пусть он останется со мною.

 

 

Античная мифология:

 

Демон Харон - безобразный старец, весь седой, с всклокоченной бородой. Переезд из одного царства в другое надо было оплатить мелкой монеткой, которую покойнику в момент погребения клали под язык. Безмонетных и живых - попадались и такие - Харон отталкивал веслом, остальных сажал в челн, и они должны были сами грести.

 

Аид ("невидимый", "ужасный"), в греческой мифологии бог царства мертвых.

 

Гипнос - персонификация сна, божество сна. Отец бога сна Морфея.

 

Тартар - бездна в недрах земли, куда Зевс низверг титанов; царство мертвых.

 

Геката - покровительница ночной нечисти, колдовства. Царство Аида полно привидений и чудовищ, над которыми властвует трехголовая и трехтелая богиня Геката, в темные ночи она выбирается из Аида, бродит по дорогам, посылает ужасы и страшные сны тем, кто забывает призвать ее как помощницу против колдовства.

 

Золотая ветвь. Обитатели мрачного подземного мира подчинялись строгим правилам, установленным самим Аидом. Но нет правил без исключений, даже под землей. Тех, кто обладал золотой ветвью, не мог оттолкнуть Харон и облаять Цербер. Но на каком дереве растет эта ветвь и как ее сорвать, никто в точности не знал.

 

Пёс Кербер (Цербер) - трехглавый свирепый, на шее которого с шипением шевелятся змеи. Они впускают сюда всех и не выпускают никого.

 

Асфодель - бесполезный, сильно разрастающийся сорняк, высасывающий из скудной земли все соки, чтобы поднять жесткий, длинный стебель и синевато-бледные цветы, напоминающие щеки лежащего на смертном одре.

 

 

 

Александра Шабалина

 

Другой мир

 

Столь нежная волна залива

Погладила златой песок,

Назад вернулась и открыла

Места, где он насквозь промок.

И вдруг, как будто пожалела

О том, что сделала ему, –

Вновь извиниться полетела,

Слезой смочить брегов муку.

А ветер ласковую песню

Давно уже, летя, поет.

Ладонью теплой в поднебесье

Строптивую луну сотрет.

 

А у подножия стихии,

Как сходит утренний туман,

Вновь виден храм одной Богини,

Оттуда песнь слышна цимбал.

И белоснежные колонны,

Стремясь куда-то к небесам,

Просили нежности у солнца,

Лучи впуская по рядам.

И луч один, слегка коснувшись,

Проникши внутрь, на пол упал.

И в восхищении застывши,

Глядел на ту, что увидал...

 

Лежала в зале белоснежной

На плитах мрамора она...

Касалась их прохлады нежной

Ее горячая рука.

И волосы рекою лились,

По полу разбросав ручьи.

Глаза ее в тот миг открылись,

Так не сумев укрыть красы.

Задумчив взгляд ее бездонных

Зелено-золотистых глаз.

В них взглянет кто – сей миг утонет,

Забыть не сможет, увидав...

Ее одежды паутиной,

Струясь, скрывали стан ее.

Она была, как чудо, дивной,

В ней совершенно было все.

 

Она, служа Богине Солнца,

Кружилась в танце до утра,

Ведь так ждала ее ответа

В надежде, трепете душа.

Хотела с нею поделиться

Тем чувством, что давно живет,

Что стало вдруг ее секретом,

На сердце что всегда поет.

И в отзвуках цимбал волшебных

Она дарила всю себя,

Ее движенья то пластичны,

То дерзки, как язык огня.

 

Упала вдруг в изнеможенье

В момент рождения зари,

Когда луна ушла смиренно,

А звезды вслед дремать пошли.

Закрыв глаза, она лежала,

Не смев в душе своей унять

То чувство, что теперь познала,

Оно нахлынуло опять:

Любовь к судьбе своей и жизни,

Желанье снова проживать

Тот день, что вновь подарен свыше,

Что можешь снова покорять...

 

Посланник Солнца – луч упавший –

Смотрел забвенно на нее…

Он знал – сегодня увидавши –

Не сможет уж забыть ее…

 

Юлия Шикова

 

Антуанетта и Алехандро

 

Откуда берутся сны? Кем были в прошлой жизни? Что за пределами Вселенной? Почему незнакомые люди встречаются и кажется им, что они друг друга знают или знали раньше?..

 

Что это за место? Это определенно знакомое место.

Что это за замок? Да это знакомые окна в виде арок!

 

Семья обедать собиралась,

Приехал пастор к Николя.

Элен за главную осталась,

До середины ноября.

 

Тяжелый бархат штор зеленых,

И в арках окнах дивный свет.

В громадных потолках вся прелесть,

Да и начищенный паркет.

 

Камин трещал и грел старинный,

Огромный стол стоял в гостиной,

В качающемся кресле кто-то тихо пел,

И на стене картина с видом дичи, перепел.

 

Двойняшки девочки играли

С тряпичной куклой не спеша –

Антуанетта с Алехандрой.

Была их кукла хороша!

 

У рода знатного была семья большая –

Всего одиннадцать детей.

Была лишь мачеха чужая,

А няня Элен всех родней!

 

Мечтали девочки скорее

Принцессой стать и полюбить,

Чтоб солнце каждую согрело,

В хрустальном замке с принцем жить!

 

Они играли и мечтали,

Чтоб мама их была жива,

В оборках платьев утопали,

Батиста, рюшей, кружева…

 

Манерам учат хохотушек,

Легко общаться по-французски,

Уметь работать на коклюшках,

Надеть корсет невероятно узкий!

 

Антуанетта обожала Элен,

Ее заботливые руки…

Доверить ей секреты, тайны

И болтовней спасать от скуки!

 

Ее камею в волосы вплетать,

Прически делать Алехандро,

Недалеко от нашей фермы

монетки в землю закопать!

 

И обойти свое поместье,

В конюшню и на ферму заглянуть,

Преуспевали девочки в ученье,

На двор из дома не спешили улизнуть!

 

Какой родной тот милый дом!

Он издали похож на замок,

И ладен был, и складен он,

Высоких окон дивных арок.

 

Перед подъездом – детвора,

Все это было, как вчера,

И знатный род гостей зовет,

Воспоминаний свет так ярок!

 

Что дальше было – трудно вспомнить,

Трагедия случилась вдруг:

Внезапно жизнь оборвалась девчонок,

Оплакивали их все вокруг…

 

Попав на небеса,

Они обнявшись там стояли,

Боялись, чтобы не разняли!

Просили вместе, рядом быть!

 

Отправить их обратно так хотели!

Хотели дальше в замке жить!

Обещано им было свыше

Мгновенно, сразу их вернуть!

 

Но вот беда – в другое время

Попасть им было суждено,

И нет гарантий, что быть вместе,

Судьбою им прожить дано!

 

«Я буду только для тебя,

светиться светом голубым!»

«Меня узнаешь сразу ты,

в числе большой-большой толпы!»

 

На том они решили!

«И рады были мы с тобой,

Что нам вернуться разрешили,

И встретиться дано судьбой!»

 

Что это было? Это сон?

Как жалко, что окончен он!*

 

В том сне была я Алехандро,

Сестрой Антуанеттой – близкая подруга,

Элен – ее сестра! А мой избранник братом Николя!

И все мы встретили друг друга!

Вот так бывает! Вновь семья!

 

* Гипотеза: «в сознании, бывает, остаются портреты прошлых жизней» Знакомые черты во сне… и не ищите связи, смысла… под общепринятой вуалью подсознаний, судьбоносных встреч и сна…!

 

26 марта 2009

 

 

Размышления…

 

Напрасные слова бессмысленных идей,

Спонтанные поступки чувствительных людей.

На белом свете уголка такого нет,

Чтобы не выстроился в ряд парад планет…

 

Все это можно точно предсказать,

Так просто можно сесть и рассчитать.

Модель структуры подчинена закону

Пространства космоса ночного небосклона.

 

И нет начала, нет конца,

Есть просто бесконечность.

Невинность брачного венца,

Так мир устроен, это вечность!

 

13.11.2008

 

 

 

Ирина Шуленина

 

Волчица

 

Я бежала сквозь лес бесшумно, легко и свободно.

Каждый мускул под кожей играл и был свеж и упруг.

Через ветви деревьев скакал за мной лунный супруг,

словно заяц, петляя сквозь листья, и пруд

отражал его бег на волнах, как литой изумруд

из пригоршни камней звездной дали холодной.

Пахло хвоей и прелой листвой. Через ноздри,

кожу, глаза и язык проходил, словно ртуть,

запах пряный и вольный, мхом поросшей запрудни.

И раздавленный желудь пятой кабана пополудни

проникал, как нектар, в мою серую грудь.

Шелковистая шерсть волновалась струнами лютни,

принимая звуки и запахи спящих лагун.

И подушечки пальцев, спрятавши когти, припухли,

каждой клеточкой чувствуя выпавший путь,

каждым шагом читая грядущий маршрут,

интернет из корней ощутив продолжением ступ.

Мир впереди выступал, как на карте. И каждый уступ,

или ямка, иль камень, иль рваная рухлядь

высохших сучьев, пред внутренним взором вставая

сквозь паутину корней, рассказала, где волчья стая

ждет меня. И седая волчица-старуха

нетерпеливо скулит, теребя простреленное ухо.

Они ждали меня, чтоб с наслаждением выть на луну,

связками горла поймав лунный луч, как струну.

Настроив душу мелодией лунных колоколов,

пить лунный свет, как матери молоко,

поклоняясь его серебряному руну,

как посланию древних волхвов,

разбивающих цепи секундных оков.

Я споткнулась о запах упавшей звезды. Света прибой

в мягко вогнутой, сочной, коричневой шляпке грибной

вспотел лепешками капель. Стежками сыпалась хвоя,

соткавшая в чаше росы мозаику пестрого слоя.

Филин чуть слышно стонал.

Свет опал.

Он превратился в слово.

Я бежала сквозь лес, и мой волчий оскал

человечьей улыбкой сверкал...