сборник свободных авторов

 

Главная

Архивы
Рецензии
Иллюстрации
Авторский договор
Редакция
 

Сергей Триумфов

 

Я БУДУ ПИСАТЬ ТЕБЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ

 

Клавдия Васильевна прежде чем писать на фронт сыну, достала с этажерки

резную покрытую лаком шкатулку, в которой раньше хранились лишь письма

отца, умершего незадолго до начала войны. Он вынула из нее треугольные

письма  и разложила их перед собой на старой потрескавшейся клеенке. Она

знала их чуть ли не наизусть, и поэтому они были для нее не одинаковыми

исписанными листками, а словами, мыслями сына: веселыми и грустными,

тревожными и радостными, они словно бы разговаривали с ней.

Обычно она писала медленно. Хотелось ей рассказать о многом, но чувства

ведь не подклеишь к бумаге. Да если бы можно было передать все тревоги и

переживания, наполнявшие материнское сердце, вряд ли почта справилась бы

с такими посланиями.

Клавдия Васильевна часто прерывалась, задумывалась и глубоко, печально

вздыхала. Если у нее ничего не выходило, она вслух оправдывалась,

извинялась перед сыном, будто он сидел сейчас рядом с ней.

Она протерла и надела очки, поправила на плечах пальто, чтобы оно не

сползало и не отвлекало ее, и начала писать:

-Павлуша, дорогой мой, здравствуй! Сначала о главном, то есть о том, что

беспокоит меня. Сегодня читала твои письма, в которых ты спрашивал о

моем здоровье. Сначала я ответила тебе очень кратко, так что ты,

наверное, ничего не понял и стал, как мне кажется, волноваться еще

больше. Целый день ругаю себя за несообразительность. Я совершенно

здорова, и знакомые говорят, что выгляжу неплохо. Ноги все еще

побаливают, но когда перешла на завод, стала ходить совсем мало. А это

для моих скороходов сейчас самое главное. Летом я о своих ногах совсем

забуду. Прошу тебя. Не переживай больше по этому поводу.

Я часто вспоминаю нашу довоенную жизнь и каждую ночь вижу тебя во сне.

Сегодня ты мне приснился совсем маленьким. Мы с отцом моем тебя в

корыте. Ты уже взял резиновую рыбку, помнишь, в детстве у тебя была

такая, без которой ты не желал мыться – взял ее и стал бить по воде,

налив на полу большие лужи. Я тебя отругала. Когда же мы оставили тебя,

завернутого в полотенце, ты пропал… Мы с отцом обыскали все, но тебя

нигде не было. Вот тогда я перепугалась,  перетрусила страшно. Я

металась по дому, звала тебя, упрашивала выйти, но ты где-то скрывался

от нас. Я проснулась от страха, что ты потерялся, но тут же поняла, что

это сон, что ты у меня уже вырос, стал ужасно высоким, очень красивым,

совсем взрослым, а кроме того еще и солдатом, нашим защитником. Конечно,

днем я переживала бы из-за этого ночного кошмара, но когда заснула, ты

тут же нашелся и очень смеялся над нами, взрослыми. Да и мы сами

смеялись, как дети. Мы опять втроем. Нам ни о не мечталось, ничего не

хотелось. Какое все же счастье быть счастливым».

В дверь постучали. «Войдите», - сердито крикнула Клавдия Васильевна,

потому что тут же прервалась тонкая ее разговора с сыном. В комнату

вошел соседский мальчик Коля. Пальто, из которого он вырос, превратилось

в меховую куртку с короткими рукавами. Мех на сгибах воротника протерся,

и теперь нагло выпирала наружу кремовая нагота кожи. Вся фигура мальчика

с большой головой на длинной худой шее, в шапке с вязаными ушами,

напоминала трость с набалдашником. Клавдия Васильевна вдруг поймала себя

на мысли, что завидует Колиной матери, у которой рос этот долговязый,

неуклюжий сын, и которая еще не представляла, что такое разлука с ним.

- Тетя Клава, - сказал Коля, - я вам пока дров натаскаю, а то когда

стемнеет, поздно будет.

- Спасибо, Коленька. Я сама принесу.

- Куда же вы со своими больными ногами пойдете?- искренне удивился он. –

Там так скользко, что я с трудом хожу, а вам-то ни за что не пройти.

- Тогда я сегодня старыми запасами потоплю.

- Опять обманываете?

- Нет, у меня еще есть сегодня дрова, - сказала Клавдия Васильевна очень

твердым голосом, хотя на самом деле у нее осталась лишь куча щепок, от

которых никакого тепла не получишь

 Вместо дров ты лучше, когда на работу пойдешь, мое письмо захвати на

почту. Я его сейчас допишу.

- Опять письмо? - недовольно воскликнул Коля.

- Так что же? – испуганно спросила Клавдия Васильевна. – Почта по

дороге. А дрова мне сегодня не нужны.

- Тогда я пошел.

- А вчерашнее письмо ты не потерял?

- Нет.

- Завтрашнее так же аккуратно неси. Покажи, куда положишь.

- Тетя Клава, вы у меня каждый день об этом спрашиваете – я же не

маленький. Все сделаю как надо.

- Ну не сердись, Коленька, - примирительно сказала Клавдия Васильевна. –

Пойдем, я тебя орешками угощу.

- До сих пор храню твои любимые орехи, - продолжала писать Клавдия

Васильевна. – Угощаю ими соседского Колю - помогает мне по хозяйству, -

но орехов осталось еще много. Они лежат также в мешочке и дожидаются

тебя – когда ты приедешь. Я тебя тоже очень жду, очень: каждый час,

каждую минуту. Хлопнет дверь, и мне кажется, что ты вернулся. Выбегаю, а

это ветер. Хотя помню твои шаги: тяжелые отцовские. Для меня теперь нет

звука долгожданнее. Я часто думаю, где буду, когда ты вернешься, - вдруг

на заводе. Ты знаешь, где лежит ключ, поэтому не жди и не ищи меня,

проходи сразу в комнату, еду найдешь на столе. Когда я прихожу после

работы, очень волнуюсь – на месте ли ключ, потому что мы с тобой только

знаем, где он спрятан. Но ключ каждый раз оказывается на месте, и я

знаю, что сегодня опять буду одна.

Возвращайся, мой дорогой Павлуша. А ту бумажку, в которой написано, что

ты убит…, я спрятала подальше. Когда приедешь, ты сам порвешь ее

мелко-мелко, чтобы и памяти о ней не осталось. И не переживай из-за нее

– сам знаешь, сколько путаницы и неразберихи от войны кругом, ведь я-то

о ней почти не вспоминаю. Вернешься, мы заживем с тобой лучше прежнего.

Ты женишься, и я твоих внуков еще понянчу, а то какая буду бабушка без

внуков?

Только ты напиши мне. Конечно, я понимаю, тебе сейчас труднее, чем нам в

тылу, но напиши хотя бы два слова, что жив и здоров. Мне их на неделю

хватит читать и перечитывать, а без них у меня все из рук валится. Если

же нет времени или по другим причинам нельзя писать, то пока не надо –

разве я не понимаю? Подожду. Не тревожься за меня, воюй спокойно. Какая

женщина не умеет ждать, а тем более мама. Пока я буду писать тебе каждый

день. Мальчик мой, я же знаю, что ты вернешься, а иначе и быть не может.

Нашей с тобой встречей я живу – это мои силы, лекарство и жизнь. Жду

тебя очень.

Целую тебя, Павлуша, крепко-крепко. Твоя мама».

Кончив писать, Клавдия Васильевна резко поднялась. Сложить письмо у нее

уже не хватило сил. Надо быть сдержаннее. Убеждала он себя, надо собрать

письма и успокоиться. Она брала треугольники и осторожно укладывала их в

шкатулку. Но вдруг она осознала, что до них дотрагивался ее сын, что они

хранят прикосновения его загрубевших пальцев. Она видела, как он неловко

складывает исписанный листок и, пристроившись где-нибудь, пишет адрес.

Ее сын, мальчик, солдат… ее родное существо, которое она понимала как

себя, в котором не было от нее загадок, жизнь которого являлась и ее

жизнью. Теперь его нет, он перестал дышать, его убили. Сколько бы ни

ждала она его, он не вернется. Никогда она его больше не увидит.

Никогда! И Павел, молодой, красивый, улыбающийся, предстал перед ней.

«Павлуша!» - вскрикнула она. Ноги у нее ослабели, она опустилась на

колени и, прижавшись лбом к холодной клеенке, громко и некрасиво

зарыдала. «Павлуша, где ты? Павлуша, прошу тебя, ответь мне», - сквозь

всхлипы повторяла она и сильно, до хруста пальцев, сжимала голову

руками, чтобы уменьшить невыносимую боль внутри.

Успокоившись, она долго сидела неподвижно и бессмысленно смотрела на

выцветшие обои. Наконец с трудом поднялась и охрипшим голосом

проговорила: «Ты не волнуйся, Павлуша, - у меня это случайно вышло,

накопилось. Я буду писать тебе каждый день, пока не вернешься домой. Не

волнуйся, мой мальчик».

 

 

Останься, не уходи

 

Останься. Не уходи. За тупым и гулким звуком захлопнувшейся двери

останутся только бесполезные и болезненные воспоминания. А воспоминания

- валюта прошедшего времени. С нею можно попасть в государство будущего,

но там она будет нужна только тебе. После нашей встречи я не хочу

находить - я хочу не терять.  Тепла никогда не бывает много,  но часто

бывает, что не хватило того, о чем мечтал.

 Останься. Не уходи. Я с тобой жажду  других уже бесполезных мечтаний

утолю молитвой верности. Собственным языком  спаяю снег твоего входящего

следа, чтобы твой выходящий шаг забыл дорогу обратно. Моя глупость

всегда была необходимостью любить тебя. И две замерзшие золотые шишки

звоном бубенцов будут напоминать нам о прошедшей мечте, которой можно

уже будет сорить, как легкой шелухой разгрызенных семечек.

Останься. Не уходи. Мне же без тебя снег не может быть белым. Ночь

догоревшими углями не сможет замазать всю белизну, ведь завтра снова

будет утро в дорогих сережках на заснувших ветвях.  И перед тобой, перед

твоей утренней белоснежностью я буду вновь  исповедоваться, потому что

Мадонна второй раз не придет. И я второй раз не прозрею.

Не уходи. Останься. Но ты не уйдешь и не останешься. Потому что ты еще

не пришла.