сборник свободных авторов

 

Главная

Архивы
Рецензии
Иллюстрации
Авторский договор
Редакция
 

Иной

 

Хрипастый

 

Что за дом притих,
погружён во мрак.
на семи лихих

продувных ветрах…

В. Высоцкий

Вот он, старый дом
на семи ветрах,
где навек царём -
затаённый страх,
а царевной нам –
скука пьяная
и молебнами -
речь обманная

И откуда же этот Хрипастый возник,
он заклятье убрал, воротА отворил,
хриплый вихрь ненастный, как ястреба крик,
образа посрывал, развалил алтари!

Он нам пел про то,
не волы, мол, мы,
будто не скотом
были мы немым,
будто кони в пляс
у цыган в степи,
будто есть и в нас
света россыпи-и!

Он ревел нам в надрыв, наотмашь, не щадил,
наизнанку нам душу, до дна докопал!
Всё в ней разворошив, всё в ней разбередил,
как котят, мордой в лужу свою же совал!

На дворе не те
времена теперь,
каждый сам себе
как бы вольный зверь,
для себя паши,
иль пасись, срастись,
или пей, пляши
прямо к пропасти!

Только как всё самим – позабыто у нас,
мы привыкли кормиться за стойлом, из рук,
почему же, Хрипастый, ты скрылся из глаз,
как посмел ты пропасть вдруг, гляди, что вокруг!

А вокруг нас вновь
полумрак и смрад,
распахнуть окно
не дают никак,
всё не мрут они,
те покойники,
свищут соловьи,
все разбойники!

Не обидел Господь нас землёй, тем, что в ней,
нам бы жить-поживать, и другим бы давать,
но опять всё не так, всё не как у людей,
только кузькину мать нам бы всем показать!

Спой ты ангелу-
охранителю,
так, чтоб зА душу
небожителя
зацепить, достать,
как ты нас достал,
чтобы осознал,
чтоб не отказал!

Как ворвёшься к нам в дверь, мы - за грудки врачей,
как беда твоя зла, как стара на Руси,
не упустим теперь, только пой и не пей,
станешь снова задирист, строптив и красив!

Вновь гитаре - друг,
и рванёт струна,
разорвётся круг,
и замрёт страна,
голос яростный
и застуженный…


Где ж, Хрипастый, ты,
как ты нужен нам...

 

 

Фламенко

 

Горсть алмазов, выпадая из седой короны ночи,
в чёрном бархате катаясь, горсть алмазов непорочных -
отогрелись, разлетевшись раскалившейся шрапнелью, -

закружились каруселью, заискрились каруселью, -
зазвенели каруселью звёзды в ярости веселья,

а под снежной каруселью, под корсажной каруселью,-
две сестры на каблучках, укрываясь в кружевах,
слипшись в сомкнутых губах,
хлёстким хлопом прогоняют, убивают, истребляют
юбкой-плёткой – робкий страх,
топчут, топчут, отбивают
в ритме чётком злой чечёткой
в пыль и прах –

безотчётный древний страх,
первородный женский страх.
СТРАХ!

И в отчаянье бессилья разметались руки-крылья,
распахнулись и взлетели и от тела отлетели,
взмыли к небу руки-крылья!

Подбородок свой - к плечу – и – взгляд,
из-под-бровья я мечу – свой взгляд!

Море зло ворчит во мгле,
пляшут кружки на столе,
всадник, ты – ещё в седле?

Тише, тише, тише, тише,
каблучки всё тише, тише,
дробным дождиком по крыше,
кистей рук зигзаг змеистый,
шёлка вихрь серебристый,
лодка бёдер в качке плавной,
все борта отлиты славно,
рубка - нега и краса,
всласть надуты паруса,
страстью вздуты паруса!
Пальцы к юбкам, - выше, выше,
тише, тише, тише, тише,
смолкли кружки на столе...
СТОП.
- О-л-л-л-э-э-э...

...Всадник спешился. Гитара
вся зашлась в догадке старой –
так и знала - вид удалый,
так и знала – славный малый,

- Подойдите-ка поближе, кабальеро,
ну какой вы неподвижный, кабальеро!
Или может быть, вы - гордый такой?
Сразу видно, что сеньор - городской!


Вдруг - колени изломились под углом,
вновь в седле он, снова – скачка на гнедом,
исподлобья, ох, недобро как глядит,
только дробный цокот каблуков-копыт.
Левой - трогает поводья на ветру,
гладит правой - подружку-кобуру

- Сеньорита - со мной не шути!
- Шутки с вами, сеньор мой, плохи!
- Коль разлюбишь – тотчас и убью!
- Кто сказал вам, что вас полюблю?

Всё быстрее и быстрее каблуки
(хоть недвижен наш всадник в седле),
дрожью мелкой, дробью мелкой – каблуки
(но недвижен наш всадник в седле!),
всё быстрее и быстрее танец кружек на столе
и ладоней колкий хлоп-перехлоп...
- О-л-л-л-э-э-э!....
СТОП.

- Но за что такая кара? -
вдруг расстроилась гитара,
разревелась, разстоналась,
раззвенелась и призналась,
что заранее всё знала,
но терпела и молчала,
только ритм отмечала,
а теперь шесть звонких дочек,
шесть дрожащих тонких дочек
душу рвут в аккорды, в клочья,
зная точно – что когда-то -
в час отчёта, час расплаты,
и в испуганном стакатто -
вот сейчас-час-час-час-час,
вот-он-вот-он-вот-он-вот-он,
вот-и-он- вот-и-он- вот-и-он- вот-и-он...

…Вот и он на помосте, – другой, -
цыганская бронза и зной,
и к небу ручищи - дугой,
печатал сапог – злость,
впечатал в помост – мощь,
и треснул дощатый помост.
- Что ж, пляшешь неплохо, гость,
теперь уходи, чужой,
бери гнедого коня,
меня пощади, чужой,
не для тебя она!
Уйди от меня, уйди...

Вот метнулась – и в просвет между рогами,
заплясала сталь в ней алыми цветами
и сплелись в конце лишь взглядами-словами...

...Звон подков - колокольный звон,
скачет к небу мольбою стон,
чёрный бархат, седой узор,
весь в алмазах ночной собор!

Гул небес на органный лад
и аккордов прощальный ряд…

 

 

Мальчик и солнце

 

Мальчик швыряет в нас пригоршни моря,
тётка сидит на песке, раскорячась,
пиво дерёт пересохшее горло.
Девочка плачет.

Стелется море под всеми, как шлюха,
пёс у прибоя скулит, не смолкая,
тётка-т
o - всё с телефоном у уха.
Дура такая.

Волны под феном причёски кудрявят,
девушка солнцу плашмя отдаётся,
кто о войне там с тревогою травит? -
Брось, обойдётся.

Солнце расселось на море, как тётка,
груди у тётки, как волны морские,
лапают мальчика волны-кокотки.
Стервы такие.

Что ж моё сердце вдруг с ритма срывается,
что ж я отставил вдруг в сторону пиво? -
Мальчик и солнце - в море купаются.
Вечное диво.

 

Вот вы говорите...

 

Вот вы говорите, что вымерли боги,
умолкли пророки, мессии - в бегах,
что лишь в тупики нас приводят дороги,
что сам Надзиратель всхрапнул на часах.

Вот вы говорите, что взмылены кони,
что без тормозов под уклон поезда,
что щёлкает бич – нас торопят и гонят,
неясно – зачем, хоть и ясно – куда.

Вот вы говорите, что можно рехнуться, -
что в дикой погоне за нами года,
мы мчимся, - чтоб с кем-то хоть насмерть столкнуться
и в жарких объятиях застыть навсегда.

Вот вы говорите, - мы прямо как спицы
в катящемся вскачь под откос колесе,
судьба наша - спиться и в пропасть свалиться...
А я говорю - Да пошли бы вы все...

 

В последний миг

 

Как просто покидаем мы свой дом,
чтоб помчаться вдаль за чудесами,
как важно нам, когда, что и почём
найдём у них там где-то за морями,
и что к чему, когда, где и почём
увидим под чужими небесами.

И разменяв остаток лет на дни,
как бабочки, вдруг выпорхнув из сетки,
летим туда на блёстки и огни
усталой, малой, старенькой планетки,
на бал не нами прожитой весны
нами переполненной планетки.

И вот, набравшись цифр, преданий, дат,
пресытившись без меры чудесами,
смогли ли мы хоть что-нибудь понять,
зачем мы, кто, и что же теперь с нами?
хотя во всю глазели на парад
и истово вертели головами.

И вот, вернувшись в тину дел, забот
мы знаем, - может быть, не за горами,
мы птицами, сверкнувшими навзлёт,
увидим, что же там, за небесами,
в последний миг, вспорхнувшие навзлёт,
узнаем, что же там - за небесами.


Израильтяне в Японии

 

Честь и совесть

"У нас, в Японии, жизнь строится на понятии чести, а у вас – на совести".
Из интервью с японским журналистом в Израиле.

"Каждый обязан был доносить на неблаговидные поступки соседей".

            Из литературы для туристов

Они не воруют. Соседи, заразы,
рады в печёнку залезть,
уж лучше себе харакири сразу,
если утратил честь.

У нас же заповедь грозного Бога
будит и совесть, и страх,
и всё же воруем мы понемногу,
с совестью нашей в ладах.

Не стану, друзья мои, вам советовать -
что выбрать - совесть иль честь,
ещё неизвестно, есть Бог, или нет Его,
сосед же всегда есть.

Молитва

"Сидеть по-японски в священной для них чайной церемонии

нелегко...Храмы великолепны, но, как правило, расположены высоко, и подниматься к ним по ступенькам..."

            Из литературы для туристов

Усевшись на пятки при чайном мучении,
где ноги вдруг стали лишними,
взбираясь ввысь к храмам по скользким ступеням,
молитву вознёс я Всевышнему:

Господь, сотворивший небо нетленное
и тьму разогнавший Солнцами,
будь благословен ты, Царь всей Вселенной,
не сделавший нас японцами.

Не веруя, верой отцов дорожу,
как вызовом вечному Богу,
и храмом, в который пусть я не хожу,
мне будет лишь синагога



Японская кухня

Гадов морских, чтобы жизни бульон стал жирнее,
создал Господь в мутном иле в подводной тиши,
пищу с кошерностью сниженной жаждут евреи,
чтоб приобщиться к таинствам японской души.

Угри, кальмары, креветки во рту просто тают,
устрицы, крабы, лангусты и бог-осьминог,
страсти души в сок желудочный перемещает
пищи изысканной жаждущий Дальний Восток

Слёзы потоком признательности предстоящей,
гастрономических грёз вкусы, запах и речи -
чуть вспоминались мне сочно-роскошно-хрустящие,
слюнотворящие гамбургер, чипсы и кетчуп.

Токио

На бреющем лихо влетают нахалки,
в ущелья улиц глубокие,
орут не по-нашему гадкие галки-
ими встретил нас Токио.

Дробь шпилек, лиц мрамор у мини-японок,
расчётливо волоокие,
нежностью красок в миражах неонов
обворожил нас Токио.

Вежливо, мило, тихо и скромно
в спину, как бы упрёками, -
полуулыбками, полупоклонами
выпроводил нас Токио.

Киото

В храмах языческих, - ряд бесконечный -
идолам курит народ фимиамы,
мерзость в очах Бога грозного, вечного -
предупреждали пророки нас с вами.

Парки, сады их – миры рукотворные,
выставка сцен и мечты говорящей
на языке, где природа покорная -
связь между прошлым и настоящим.

В улицах узких – геи и гейши,
просто девицы, но сердцем нам ближе
блеск магазинов с их ценами злейшими
в грешном, роскошном восточном Париже.

Любители

 
            Есть в Японии христианская секта, задачей которой является

            поддержка Израиля и евреев.
            Факт

Кто полюбил собак, кто обожает кошек,
кто держит хомячков, а кто-то - канареек,
но кто бы мог подумать, что есть не понарошку
такие чудаки – любители евреев.

Они в своих газетах, что ли, не читали,
как лидеры Сиона вконец проворовались?
Да лучше б пусть меня хоть чукчей называли,
с тех пор, как мы блестяще так в Ливане обос…лись!

Они нам пели песни на столь чужом иврите,
в глазах раскосых видел я – занозой, чуть дыша,
застряла по ошибке в них Богом позабытая
больная, им ненужная еврейская душа.