сборник свободных авторов

 

Главная

Архивы
Рецензии
Иллюстрации
Авторский договор
Редакция
 

Илья Шпаченко

 

Чашка кофе

 

Дождь. Капли стекают по прочрачно-голубому стеклу. Безмятежность пролетающей мысли пугает ещё не отдохнувший от Иисусовых мучений мозг. Ужасно протекает со стены забытая реальность. Посмотрев на стакан, я понял, что не достоин никто. Ни я, ни ты, ни она. Осталось понять, чего мы не достойны.

Чего.

 Уставшие глаза смотрят на полупустой стакан виски. Поняв то, что я не в состоянии сейчас придумать даже пару умных мыслей, схватив пальто, выхожу из квартиры. Спускаясь по лестнице, я по привычке начинаю вспоминать: закрыл ли я все краны, выключил ли газ? Хотя я буду даже рад если  по возвращению домой, включая свет, время остановится. Но Этого не случится, даже если я очень Этого захочу.  Я начинаю спускаться медленнее, так как не успеваю обдумать всё за три лестничных пролёта.

На улице слякоть, дождь, но мне нравится. Я хочу кофе. Идя до ближайшего кафе, я глубоко в душе надеюсь, что дождь станет кислотным. Мне начинает прожигать пока только верхний слой кожи, потом  я чувствую запах горящего мяса, но он слишком резкий и по-змеиному впивается мне в нос. Медленно поднимая голову, я замечаю, как начинает растворяться этот полосатый, лишённый логики мир. Я ухожу в сюрреализм.

Заходя за угол, я увидел ещё нависший над городом туман отчаяния, и потери своенравного ценностью для меня. Мои ноги, как две перьевые подушки перетекают из одного состояния в другое, изменяя и трансформируя спиралевидную расплывающуюся картину улицы. Осталось включить силовой барьер и напрячь последние морально атрофированные  мышцы, что бы оставить навязчивую идею суицида. До кафе осталось

шесть шагов…

Первый шаг. Картина происходящего меняется, постепенно меняя очертания самовлюблённых, чуть потухших фонарей. Неужели дождь действительно будет идти ещё с неделю? Это даже хорошо, пусть льёт. Пусть затопит это невзрачное, злопамятное по отношению к меланхоличным странникам как я, местечко.

Посмотрев на размокший желеобразный бордюр, я ощутил прохладное дуновение ядовитого ветра. Ветер смог перетормошить опавшие листья. Они загрязняют моё сознание, и ставят мышеловки для моих извилин.

Ужасная погода.  Я доволен.

Неожиданно пробегает мысль. Как можно быть довольным ужасной погодой. Эта мысль надолго не задержалась, так как мне и так хватает событий узурпирующих мой мозг. Эти мысли как солитёры высасывают меня изнутри. Ужасная погода. Ужасное ощущение. Я доволен.

Второй шаг.  Мужчина в строгом костюме. Он получает наслаждение от своего идеального образа отражающегося в полотняных витринах книжного магазина. Носки его ботинок привередливо загребают избранные излишки природного явления. У меня начинает кружиться ещё не отдохнувшая от неизбежных атакующих мой мозг картин подсознания, голова. Это похоже на идеальное лишённое сюрреализма очертание

идеального мужчины. Может это то, что нужно мне? Вряд ли. Это слишком просто. Тут не хватает сложных сплетений стремлений к идеальной жизни. А они у меня вообще есть?

Я вижу его измученный после скучной работы  вид, но Он знает, что дома его ждёт жена со своими утомляющими проблемами, но всегда прощающая ему самое ужасное, что может придумать сатана, сидящий на крестьянских вилах,  и дети, хулиганящие, но остающиеся его кровинкой даже во время бурной попойки с друзьями, собака, всегда встречающая его уставшие от повседневной шарообразной рутины, ноги. Дождь

начинает предвещать мой следующий шаг в неизвестность. Мне нравится этот переливающийся в глянцевых красках образ идеального мужчины. Он доволен. Я доволен, тем паче.

Третий шаг.  Девушка изящно, выбирая каждый момент, ступает по крайней дорожке как по минному полю судьбы. Она олицетворяет любовь, я начинаю это понимать. Самое прекрасное существо, которое я видел на этом свете, и в тех местах, где не было ещё не одно земное сознание - сюрреализм. Она смущённо, чуть улыбаясь, игриво смотрит в мою сторону. Время остановилось не для меня, оно остановилось для Нас. Всё, что я видел задолго до этой встречи, длящуюся целую вечность, является мусором в моих самозабвенных фантазиях. Я верю. Я верю в то, что один миг желания любви, может остановить время на целую вечность.

Жанна Д'Арк испытывала меньше страданий, чем я, смотрящий в глаза Девушке, утонувши в собственных мечтаниях. Я с полным пониманием того, что неизбежность следующего шага проворачивает мне мозг, начинаю получать наслаждение от каждой секунды. Я не верю, что Это происходит со мной. Её прекрасные глаза начинают приобретать печальный оттенок, когда мои мышцы начинают сжиматься от нового

прикосновения к неизбежному, зло ухмыляющемуся от самовольного управления временем, асфальту. Я не жалею о прожитых мгновениях. Я доволен, думаю, Она тоже.

Четвёртый шаг. Маленький мальчик идёт с папиной, гремящей мелочью в руке. Он всем своим видом показывает всю красоту рождения человека в дурманящей сюрпризами жизни маленького клочка энергии.

Всё, что происходило со мной в детстве, но я Этого не понимал. Самое главное, что сейчас до меня начали доходить отголоски вещей происходящих со мной во время перестройки субъективной идеи маленького мозга.

Всему своё время, каждому времени своё сознание. Я начинаю видеть смысл того, что я творил, получал, строил, рушил, успокаивал,  дразнил, перекраивал, резал, собирал, разбрасывал, говорил, молчал, унижал, восхвалял, пробовал, жил в своём миниатюрном, собственном, никому не нужном мире. Сейчас я понимаю этого мальчика с папиной мелочью в руках и вселенски горжусь этим. Я начинаю делать следующий шаг с чувством полного самоудовлетворения. Я доволен.

Пятый шаг. Старушка, сильно пригнувшись от долгосрочных болезней, напоминает мне мою мать. Я уверен, что каждая капля её слёз была пролита не бесполезно. К сожалению я не мог осознать Этого раньше, любовь к жизни, и встреча прекрасной старости, с мыслями о том, что жизнь имела какой-то смысл, даже просто ради одной единственной прочитанной книги. Я смотрю на неё, и, ощущая тонус в икре уже уставшей от затягивания времени ноги, знаю, что это моя мать. Они все одинаковы. И я, и мой отец был тем же самым отцом мальчика с мелочью, отцом Девушки, отцом Мужчины, отцом мирового порядка, так же как и моя мать была царицей города Богов.

 Мы - это мы. Сюрреализм - это главная реальность на сегодняшнее мгновение. Смущаясь от глобализации моей идеи перед пустотой моей мысли, я ощущаю диктатуру времени над моими желаниями. Время не даёт мне быть свободным. Я доволен.

Шестой шаг.  Дверь кафе. Медленно, но с особым желанием я притрагиваюсь к ручке, смазанной дождевой водой перед моим неожиданным появлением. Слышится неоднозначный шум внутри. Я чувствую, как начинает скрипеть замученная от постоянных перегрузок пружина и от нетерпения, я ожидаю увидеть деревянный

столик, который дожидался меня всё это тянувшееся время. Целая вечность прошла после поворота за угол. Я начинаю вступать в контакт с паранадаедальным  (параноидальным) кличем. Я увидел испуганных людей, вооружённых, лишённых всяких представлений о жизни, людей. Всего лишь чашка кофе. Выстрел.  Жаль, что жизнь длится всего шесть шагов, но я не жалею. Я доволен.

 

Садовник

 

--"Я сказал тебе, что бы ты убралась на своём столе, и не надо списывать на то, что это творческий беспорядок. Оставь все эти выходки своему же творчеству. Почему ты никогда не делаешь то, что я тебе говорю? Почему я сейчас надрываюсь для того, что бы ты пустила свои корни и не шаталась, где попало?

Ты никогда меня не понимала и не хотела понимать, а твои вопросительные жесты головой заставляют задумываться, что в этом ветер виноват. Что ты за стерва такая? Я сейчас выйду на улицу и найду ещё тысячи себе таких, которые меня оценят по достоинству и будут холить, и лелеять меня до скончаний дней своих, пока крышка моего ящика не захлопнется навеки. Молчишь? Нечего сказать? Да ты издеваешься надо мной. Иди отсюда к чёрту пока я не убил тебя."

 После этих слов послышался оглушающий хлопок, который разрезал уши не только мне, но и коту, развалившемуся по дивану как, ни в чём небывало. От этого звука проснувшись, он резко поднял мордочку и словно локаторами начал водить ушами в судорожном поиске малейшего писка. Она ушла в очередной раз и, значит, снова вернётся. Как обычно. Повернув механизм деревянной ручки от бара, я достал оттуда

бутылочку с красной этикеткой выпил пару таблеток, закурил сигару и сел в кожаное кресло возле окна.

Облака убивают меня своим молчанием, так же как и она, только гораздо быстрее, потому что если бы я проводил с ними столько же времени сколько и с ней, то я давно уже лежал бы в том сыром веществе, чем покрыт мой задний двор. Только смерть бы эта была прекрасна, но вполне возможно, что и в наших ссорах есть что-то прекрасное. В знак уважения перед почти найденным ответом на решение этой проблемы в ответ импульсивно кивнул мне кот. Значит у нас всё как у нормальных людей. Ведь в  этом и заключается наша нормальная надежда на существование. Мне больно, противно и гадко от такой души, которая не чувствовала чего-то больного, противного и гадкого. Так что всё в порядке. Можно успокоиться.

Не найдя точного ответа я решил действовать по обстоятельствам. Потушил уже обжигающую пальцы сигару и направился вниз по лестнице заперев за собой дверь на три замка и подсыпав немного корму Перехвосту. Она стояла на тротуаре с серьёзным заплаканным личиком. Обычно я думаю в такие моменты надо показать, какой я расстроенный и недовольный собой. В разговоре становится неважным, что я

ощущаю внутри. Да и сейчас она не готова выслушать ту подсознательную правду, которую я на неё вылью в такой момент. Для неё важно, что бы всё было идеально даже если это ссора. Да и для меня тоже, потому что если бы я не занимался самообманом, то давно бы публично признался  ей во всех грехах. И что был с другой прошлой ночью, и что курю сигары в её комнате. Но всё равно бы это ничего не изменило, так что оставляем маску и идём играть дальше.

-- "Ты прости меня. Я виноват. Устал. На работе проблемы, да и сорвался. Пойдём наверх." - стандартный набор фраз, который был на прошлой неделе, только слова немного местами поменял. Ох, как напрягает меня её молчание. Это то ли зловещее, то ли доброе молчание. Мне кажется, она ни о чём не думает в этот момент, а просто наслаждается тем как всё идеально.

Я думаю, она вполне довольна моей игрой. Ну что мне остаётся делать, если ей это нравится. Она, конечно, не говорит об этом, но намекает постоянно. Сразу видно, что мы подходим друг другу. Мне даже сосед сказал, что мы прекрасно смотримся вместе.

Я встретил её в прошлом году в Восточном парке города и сразу понял тех людей, которые рассказывали о любви с первого взгляда. Это как одурманивающее чувство бесконечного порыва в неизбежность и судьбоносного Амура, который смеясь, делает свою чистую на первый взгляд работу. А где же он тогда летает, когда встречаются вот такие случаи, и не в одном доме. Интересно, он плачет или смеётся, когда всё это созерцает. А может он, расплывшись в гамаке с дырочками для крыльев, потягивает

коктейль и обнимает местных послушных грешных дам на красном от солнца песке на далёком пляже. Да, интересно.

Поднявшись в квартиру, я сразу же принялся её успокаивать. Слегка придав своим движениям меланхоличности, побежал на кухню. Поставил чайник, насыпал кофе с сахаром в любимую кружку и принялся наблюдать за процессом кипячения воды. Щелчок. Горячая вода стала медленно переливаться из одного сосуда в другой. В подсознании человека тоже происходят эти щелчки, только они настолько тихие, что слуховой аппарат не способен воспринимать эти звуки. Зато присутствие их вполне можно осознавать.

Жаль, что я могу распознавать только чужие щелчки. Они были настолько частыми у родителей той, кому я посвятил все эти ссоры, включая сегодняшнюю. От распознавания у меня даже кружилась голова, но вспомнив об отсутствии метода распознавать их в себе я успокаивался при мысли, что все мы страдаем этой чумой, лишь от старения механизма щелчки начинают возникать всё чаще и чаще. А когда механизм этот перестаёт работать мы сожалеем о том, что они прекратились и готовы слушать их снова хоть всю жизнь. 

Когда я вернулся в комнату она уже мило спала. И ни одним движением руки я не был способен прекратить эту царящую в помещении гармонию. Светильник мне напоминал моё личное маленькое солнышко, усыпанное чёрными бабочками, непринуждённо летящими по радиусу цилиндра из бумаги. Я хотел закончить этот день красиво, поэтому опять принял таблетки из бутылочки с красной этикеткой и запил это хорошей порцией не разбавленного виски. Сел в старое кожаное кресло возле окна и задремал.

Кресло слегка скрипнуло пока я крутился в нем, и я приоткрыл глаза. Всё было так же нетронуто, как и до их открывания. И всё-таки я любил ее, несмотря на её недостатки, постоянные ссоры и этого убийственного молчания. Моя любимая улыбалась мне в ответ, с утра она выглядит ещё прекраснее.  Она сидела на подоконнике и встречала рассвет, смотря на ярко-жёлтые высокие домишки. Я вытер платком пот со лба и встал из кресла. Стакан небрежно улетел в другой конец комнаты под действием моей отёкшей от неудобного положения во сне ноги. Она была действительно прекрасна. Моя любимая. Моя любимая, стоящая на подоконнике на восток выходящего окна в антикварном коричневом горшочке, красная роза.

 

Полководец

 

Измучен. Растянут на собственных жилах по гранитовым рельсам судьбы пожилой человек. Седые волосы говорят о его неизбежном пребывании на экране войны уже долгие годы. По одрябшим морщинам на лбу проскальзывает напоминание о страшном детстве, которое сыграло большую роль в дальнейшей жизни старого, измученного существа.  В стальных глазах до сих пор отражаются искорёженные от страха лица

озабоченных в спасении собственных тел солдат перед боем.  Он судорожно ловит песчаный воздух пересохшими от пулевой рутины губами. Атмосфера наливается красными, извивающимися как змеи отчаяния штандартами боевого сознания и бегущими навстречу необъяснимой громогласной победе тушами в зелёных формах.  «Как же всё оказалось это мелочным и не кому не нужным кроме меня. И я нашёл в этом смысл. И

метод был верен. Я оказался верен самому себе. Победа», - подумал полководец и приставил дуло пистолета к собственному виску.

Я наблюдал эту картину вблизи и капли крови как блёстки рассыпались по моему контуженому телу. Даже лучший в мире прорицатель не поверит, что в этот момент я прочитал каждое слово из его мыслей у себя перед глазами. И эти слова ещё надолго отпечатались в моей памяти по сегодняшний день.

С чего я начал, и чем я закончил. Оказаться на поле боя в те минуты славы физической и тактической сил мог не каждый. И не каждый может похвастаться этим перед читателями. Самое страшное, что я не умею писать и читать. Я могу только размышлять и от бесконечного потока мыслей и от неизбежности держать их в голове я развил хорошую память. То есть это нельзя считать плюсом или минусом.

На прошлой неделе меня попинали мальчишки. Получилось это как-то неожиданно. Я остановился на их пути, и доли секунды хватило, что бы они подумали, что я преграждаю им путь для очередных лекций на тему как жить дальше, и как безобразно воспитана современная молодёжь.

 Они били меня и смеялись так, как будто я футбольный мячик. Я ещё никогда прежде не видел столько радости в глазах ребёнка со времён последней войны. Это одновременно были самые счастливые и самые ужасные моменты в моей жизни. Даже лицо того полководца не было настолько ужасающим и умиротворённым одновременно, как лица этих мальчишек, напоминающих маленьких бесов с белыми, светящимися крыльями.

Когда я лежал в канаве после избиения, я думал о тех странных минутах, когда возле моих глаз пролетали детские маленькие ножки, как вдруг прохожий, допив свой сок, кинул пакетик прямо мне в лицо и, смущённо хмыкнув, видимо увидев валяющийся объект в канаве, пошёл дальше по улице. Я не обижаюсь на него. Это не он виноват в том, что такие как мы валяемся в канаве и смущаем тех, кто мусорит от нехватки мусорного бака находящегося с двух метрах от него.

Проснувшись одним пасмурным утром, я начал обдумывать свой сон. Он был похож на мимолётную мечту, охватившую меня всего на несколько секунд, что бы я лучше её ценил. Мне снилось, будто я стою на огромной башне, и могу наблюдать всё происходящее внизу целую вечность (по крайней мере, я так думал, находясь на тот момент в грёзах).

О, какая же это была прекрасная мечта. Она преследовала меня с того дня как я пошёл в армию. Я ещё тогда хотел стать лётчиком и рассекать бесконечные просторы облаков и стремится с каждым полётом к совершенству аса, которое мне и не снилось. И по прошествии длительного времени я понял, что моя мечта меня не покидает. Остаётся надеяться, что я когда-нибудь смогу её исполнить, хотя шансы совсем невелики.

К вечеру ближе ко мне в канаву залез грязный, похрюкивающий и откашливающийся человек. Видимо, он меня не заметил, потому что, слегка прислонившись к моему основанию головой, он заснул, и только изредка я мог слышать, как недовольно он ворчит. Наутро он наконец-то обратил на меня внимание. И это меня расстроило и обрадовало одновременно.

Он, приноровившись, упёрся ногами в землю как будто в последний раз на ней стоит и, закинув руки за голову, отправил меня на толстую ветку высокого дерева. Я очень сильно боялся этой ситуации. Человек ушёл. А я остался висеть на дереве.

Но ведь об этом я и мечтал ещё с утра. О, ненавистная мечта, которая бросила меня в заточение на долгие годы. Я ждал день, ещё один день, и так прошли месяца и годы. Человек не вернулся. Я отбросил думы о той грязной личности и решил жить своей мечтой. Я наслаждался этой высотой, хотя в первое время очень её боялся.

Я стал полководцем своей мечты, как тот герой, покончивший жизнь самоубийством из вражеского револьвера на поле бое возле моего распластавшегося тела на пустынной земле. Сейчас я стал целиком и полностью похож на него в те дни. Наши жизни как параллельные линии. Отрезки, начавшиеся в разные эпохи и закончившиеся в разные времена. Но моя жизнь ещё не окончена. Я не знаю радоваться мне от этого или находиться в недуге.

Итак, я остался в одиночестве на высоком дереве, и оставалось мне только любоваться маленьким краешком улицы и меняющимся людям как плоским железным фигуркам в тире, которых я в своих фантазиях убивал взглядом. Но им до меня не было дела. Никому не было дела до висящего на высоком одиноком дереве офицерского рюкзака.

 

Стекло

 

Поднятие тяжестей оказалось непосильной задачей для меня и для моей искалеченной от старости спины.

Напарник отодвинул шкаф, и оттуда вырвался ядовитый клуб дыма, заслонивший обзор зрения на пятьдесят процентов. От слезившихся глаз я сначала не осознал всю серьёзность данной ситуации, но по истечении секунд трёх был готов принять то, что не приняло моё сознание по истечении пыльной дымки. На стене оказался портрет жены домовладельца, которая скончалась четырнадцать лет назад, и смерть её поросла мифами, да такими, что даже бы самые задорные фантазёры Афин позавидовали бы.

Она родилась в пригороде Сиэтла, и нужно отдать ей должное детство её было не одно из прекрасных периодов её и так разноцветной жизни. Музыка завладела душой маленького тельца ещё в восемь лет, когда тётя подарила ей ударную установку. Но нескончаемые ссоры с родителями и негодовавшие соседи только усиливали дух противоречия в этой вечно борющейся за собственное существование в своём одиноком мире девочке.

К совершеннолетию она уже сформировала свою группу, и казалось, что ничто не может остановить этот вулкан музыкальной неформальной ярости. Концерты. Поклонники. Деньги. Но последние дни своей жизни она провела в этом самом особняке. Почему?

Я могу предполагать, что она забилась в две собственные коробки. Одна коробка была сделана из купюр и толстых кожаных кошельков, настолько близко прилегающих друг к другу, что оставалось лишь разорвать собственную нить отчаяния, что бы вырваться из неё. Купюры сливались одна в другую и с четырёх сторон на коробке были выложены гербарии из долларов в виде мощных вековых деревьев, а корни расползались настолько закручено в земле, что напоминали растянутые лица музыкальных продюсеров. Потолок заменяла истинная картина мира, о которой было сложено немало песен и стихов заключённой собственных мечтаний, и прозревшей слишком поздно невинной девочке.

Собственноручно построенная клетка внутри крон четырёх деревьев была второй коробкой. Выхода было два, а может больше. Первый заключался в том, что она должна была примириться с жестокой правдой невинной детской мечты, а второй, в разрушении всех стен неразрушимых без жертв. Она выбрала второе.

В организме жертвы собственных мыслей лежавшей на полу в подвале своего особняка нашли тройную дозу героина. Полиция три дня искала тело после подачи заявления о пропаже её мужем. И думаю, была бы воля у мёртвых мы её не нашли бы вовсе. Соседи говорят, что слышали выстрелы, или, по крайней мере, громкие хлопки похожие на выстрелы, чему я не поверил. В гараже, где лежали все основные музыкальные инструменты, был погром. Возможно, удары гитарой о барабан и напоминают звуки выстрелов из револьвера, но можно списать это на разыгравшуюся фантазию соседей, так как попасть в местную газету в пригороде мечтает каждый. По крайней мере, в этом месте, где обитала столь известная личность.

В комнате с влажным воздухом было видно, как пыль сквозь солнечные лучи из закрытого окна то снижались униженно к полу, то неожиданно взлетала вверх, напоминая обитателей этой заразившейся чумой алчности планеты. Я долго смотрел на портрет с огромными как кратерами глазами в прострации. Что самое интересное, мною было замечено, что в какой угол комнаты не отойдёшь, глаза женщины всегда смотрели на тебя, но при этом взгляд этот был потерянный и был сконцентрирован не на твоих глазах, а

между бровей так, что поймать его было нереально, и приводило к большому дискомфорту.

Для начала я решил вынуть портрет из рамки. Почему-то в комнате даже ребёнок мог бы заметить капли страха моего напарника отразившиеся на его вздувшихся лимфа узлах. Скорее всего, это из-за обильного потока пыли взбудораженного мною во время снятия картины и вырезания полотна длинным острым, но уже прожившим своё время ржавым ножом. Изучив полотно, с противоположной его стороны я обнаружил приклеенную пластырем сигарету.

Подойдя к окну в поисках лучшего освещения, я обнаружил на сигарете какие-то надписи. Не став льстить себе в возрасте я надел очки, и разглядел довольно аккуратный женский почерк тонкой гелиевой ручкой. Надписи гласили:

 

Зажатый в собственных мечтах,

Последней строчкой угнетенья,

Ты забываешь людской страх,

И лишь стекло твоё спасенье.

 

Опустив сигарету, я взглянул на напарника и попросил спички, и, прикурив, посмотрел в окно, где уже начался ливень, и тучи ранее за несколько минут заслонили девственно чистое небо. Деревья будто прилегали к земле от внезапно настигнувшего их ветра и капли дождя периодически колотили по стеклу как выстрелы дробовика по измученному сознанию. Весь энтузиазм потух, как утихшие пчёлы довольные своей работой за день и забившиеся поочерёдно в улей.

После жёсткого приказа уходить напарник сначала недоумённо посмотрел на меня, а, потом, послушно собрав все улики, двинулся в сторону выхода. Докурив сигарету, я потушил её о подоконник, и несколько искр упало на грязный пол.

Я собрал все улики в коробку, подписал положенные по уставу бумаги и, подвинув пепельницу поближе, закурил. Кашель заставляет задуматься о том, что мне уже давно за тридцать и шестидесятилетний юбилей я отмечаю в эту субботу. Небрежно запихнув все бумаги в коробку с уликами, я поставил печать на ней и отнёс в архив. Такое впечатление, что ливень не кончался со вчерашнего дня. В окне был виден тот прекрасный по-своему город, похожий на намокший муравейник. Очередная сигарета совсем забрала меня в

свой мудрый, бессознательный мир и лишь дождевое стекло напомнило мне о вчерашнем всезнающем и предсказывающем погоду моих мыслей дне. Прекрасный вечер.

 

Бритва

 

Вот я и стаю над пропастью своего нескончаемого любопытства. В парке было тепло, но холодный ветер заставлял задуматься о том, что в пещере моего подсознания ещё живет, то необдуманное и скрытое даже от моих глаз животное порабощённое царством моих искренних желаний. Я встала, и медленно, но с долей игривости, прошла до соседней скамейки, находящейся на параллели, будто моей жизни. Нескончаемый поток желаний, который возможно остановить, лишь лишившись доли разума, иначе меня раздерёт на части собственная совесть, от которой я и так получила немало проблем за последние месяцы.

Бесконечно оглядываясь то направо, в сторону булочной, скрывающей под слоёным и поджаренном на медленном огне до золотистой корочки занавесом, то назад, где кружились в нескончаемом экстазе, автомобили. Они обгоняли друг друга на трассе в виде символа "восьмёрки"  и складывалось впечатление, что сражалась за первое место не сама железная техника на ничтожных колёсиках, а люди знавшие правила

этой игры, этого пути без горизонта.  У булочной вновь я встречала радостные, но озабоченные взгляды людей, заставлявших звенеть этот антиквариат. Колокольчик, висевший над дверью.

Птицы оживлённо напевали одну из тех мелодий, которые считаются современными, но исполнены они на классическом фортепиано восемнадцатого века стоявшего в заброшенном углу в усадьбе заслуженного поэта, но накрытое в данный момент тканевым белым покрывалом от пыли, как и всё неподвижное в этом доме. Последнее напоминание о проблеме, что мне делать дальше помогло мне сосредоточиться. Но что-то неподвижное висевшее на дереве заставило меня пересесть на первую очарованную мною и недовольную скамейку. Похоже, это был офицерский рюкзак. Вот он объект ненастья, заполнивший вазу моего страха доверху. И это был не страх оказаться вод ударом вероятно тяжёлого предмета, а страх стать жертвой неудобного положения и страха быть осмеянной. Я бы и сама с удовольствием посмеялась над собой, над своими проблемами, ненастьями, счастливыми минутами, радостью и горем, но невиданная сила заставляет

меня скрывать улыбку от глаз травы растущей за противоположным бордюром. 

Цветы. Окружённые столькими жизнями и судьбами мимо проходящих людей, красивые и уставшие от рутины перебегающих глаз, цветы. Это надо запечатлеть. Фото для себя. Оно не передаст то настроение и играющие краски прекрасной картины, но поможет моей памяти снова озарить меня счастливыми секундами воспоминания. Фотоаппарат включён. Вспышка. Она как будто озарила весь мир. Всю планету. Всю нескончаемую дорогу и булочную справа. Я отдаю себе отчёт в том, что проблема, которую я решила как следует обдумать, придя сюда гораздо весомее снимков, но я  отдала себя в руки желаниям и пусть река сама приведёт меня к ответу, на вопрос который я сама даже до конца не могу сформулировать.

В поисках очередного подарка для моей памяти я остановила взгляд на пороченном объекте, висевшем на дереве. Видимо это был самый запомнившийся офицерский рюкзак за всю мою недолгую жизнь. Интересно, а у него есть свои мысли? Может он мне что-нибудь подскажет? Что-нибудь разъяснит и прояснит, что-нибудь посоветует. Он будто просит меня сделать пару снимков для его семейного альбома. Ну не могу же я отказать от данной просьбы того, кто не в состоянии ничего поменять, но хотя бы в состоянии жить мечтаниями. Вспышка. Мне показалось, или действительно что-то блеснуло ярче, чем вспышка сумела окутать этот город в белый лист бумаги и остановить время на  мгновение?

Ещё пару снимков для проверки. Вспышка. Вспышка. Мои иллюзии постепенно стали разрушаться, как небоскрёб из ломкой соломы за время этих двух щелчков. Это более белое пятно, чем сам лист бумаги играло более значительную роль на первый взгляд в законченной картине. Это значительно важное событие или действие, а может чувство или качество. Фотографии наверняка испорчены, но это что-то послужило мне как благое озарение в надежде не терять нить из своих рук и окончательно убедиться в виновнике

возникновения вихря в моей голове. Следующий шаг является настолько интригующим насколько и взбудораживающим, но он происходит, и в следующую секунду я оказываюсь около дерева-тюрьмы, что моих, что желаний рюкзака.

Из офицерского рюкзака торчала чёрная ручка из деревянного предмета, который основной своей частью прятался в, казалось закрытом на ключ, боковом кармане. Осторожно потянув её в свою сторону, я поняла, что это опасная бритва. Фотоаппарат выпал из моих онемевших и наполнившихся кровью от переполнившихся чувств задевших моё сердце рук.  Забыв про сумку на скамейке, я помчалась вдоль

временами извилистых временами прямых кварталов напоминавших трассу тех автомобилей оставшихся уже в сравнительной степени далеко от моих глаз и близко к озарившему меня предмету. Попытки ветра остановить меня заканчивались неудачами, хотя вытягивание слёз выстрелами пролетавших за спину по окончании дороги, олицетворяющей мои измученные от холода щёки, проделывалось ветром с присутствием

моего восхищения.

Угол дома унесся, как только я взбежала на лестницу и рывками задыхаясь, стала подниматься, хватаясь из последних сил за перила так, что казалось они, рассыпаются у меня в руках как пепел. Дверь. Мужской силуэт, печально уставившийся в закрытое от чужих глаз, но открывшее для нас с ним окно в мир прекрасных подвигов и бесстрашия самого красочного существования. В объятиях сильных и неидеальных, но самых лучших для меня на этом свете рук я услышала только одну правильную и искреннюю фразу на, то время, которое остановившись вместе со стенами, плакало от счастья вместе со мной. "Я люблю тебя!" - эхом отразилось во всех углах и неизведанных пещерах моего сердца и всё закружилось от молнии поразившей этот неправильно построенный мир и одновременно успокаивающей моё обмелевшее тело в его объятиях.

В парке было уже светло в пять утра и лишь поблёскивающие игривыми лучами лужи, приобретавшие и парадирующие небесное полотно, уступали мне дорогу и расступались при первом приобретении счастья от моей улыбки. Я уходила без всякого сожаления напутствий от судьбы и яркого и ослепляющего ленью будущего. Я уходила дальше, а за моей спиной на высоком дереве оставался тот виновник, висевший и отбывающий свой тюремный срок, в боковом кармане которого лежала словно нетронутая веками бритва,

окутанная в девственный листочек бумаги, на котором чернилами было нарисовано то самое большое, что я могла сделать для своего спасителя: «Спасибо…». И звук антикварного колокольчика разрезал фигуры животных из облаков над моим маленьким, но переполненным от счастья, сердцем.