сборник свободных авторов

 

Главная

Архивы
Рецензии
Иллюстрации
Авторский договор
Редакция
 

Татьяна Пятница

 

Записки на старых обоях

 

***

Двояко

 

Плачу… Двоится мир вокруг. Два силуэта вечернего окна, набегающие друг на друга. Два фикуса в старом глиняном горшке. Два кресла. В них сидят два тебя. Или это не ты, а тот, другой, что поделил мой собственный мир надвое, ворвавшись, как стихийное бедствие? Ни черта не вижу.

Сама не хотела. Не думала. Не ждала.

Ты не понимаешь и спрашиваешь, зачем я плачу, и когда это кончится?

Если бы я знала: зачем и когда?

Зачем – вообще, странный вопрос. Зачем люди плачут? Может, чтобы не разорваться от собственной тоски? А может, чтобы уберечь телесную оболочку. Но говорят, когда плачешь – наступает обезвоживание души… Тогда, причем здесь тело? Душа с ним не дружит, ей там некомфортно. Она с ним настолько НЕ дружит, что порывается при малейшем удобном случае проститься, вырваться наружу и улететь.

Так и я сейчас. Проще бы улететь куда-нибудь: на острова к безмолвным пальмам, к звездам в бесконечность космоса, к пингвинам на снежные поляны.

Я люблю тебя. Я люблю его.

Если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что можно любить двоих, я рассмеялась бы этому человеку в лицо. Я решила бы, что этот кто-то начитался бульварных романов. Глупость и только!

Но я сама оказалась в такой ситуации, и теперь мне больно. Нестерпимо больно. И глаза щиплет. И окна двоятся. И жизнь двоится вместе с ними.

Только мне никак не разорваться, чтобы стать счастливой, и сделать счастливыми тебя и того, другого.

С тобой мы вместе долгие годы. Прошли рука об руку предательство друзей и насмешки врагов, непонимание и отчужденность родных.

Он – просто эпизод. Случайность. Так я думала. А после как закрутило…

Как быть, не знаю. И окна троятся…

 

***

Пьянь

Налью в простой граненый стакан водки на два пальца. Стакан большой, а жидкости в нем – чуть. Пить сейчас из таких стаканов и курить «Беломор» - верх понтярства. Мне нравится.

Выпью махом, схвачу на руки пробегающего мимо кота и подышу ему в холку.

Я справляю поминки. Моего чего-то.

В зеркале на стене напротив болтается мое отражение. Корчит рожицы и строит глазки. Эко тебя развезло!

Кот недовольно срывается с колен: запах алкоголя не для приличных животных. Нюхнул бы свой лоток в туалете.

В бутылке больше половины. Хорошо-то как!

Наливаю еще, мимо края стакана проскальзывает несколько капель прозрачной истины.

Дурак сказал, что она в вине. Простофиля греческий. Истина в водке.

Опрокидываю очередной глоток. Ищу глазами, чем бы занюхать, вот дрянь! Знаю, что холодильник полон искушениями закусить, но мне сегодня надо напиться.

Нюхнув пачку с сигаретами («Парламент», понты здесь бессильны), решаю позвонить кому-нибудь нарваться на сочувствие.

Поминки ж!

В телефонной книжке – куча бесполезных имен. Некоторые вообще забыты.

Дойдя до последней буквы, нажимаю вызов с контактом, именуемым «Я», попутно заливая в скачущий по столу стакан водочки пляшущими руками.

Кто такой «Я»? Он это или она? Или оно?

После трех гудков берут трубку. Мне весело:

- Алло, это я.

- Привет.

- Ты кто?

- Я.

- У-у-у, - многозначительно мычу в ответ. – Ты – это я? Или я – это ты?

- Я – это я. А ты… ты.

- Водку будешь?

- По телефону?

- По факсу! – вот меня прет!

- Ну давай.

Достаю с полки еще стакан. Разливаю. В трубке отбой. С другой стороны стола сидит кто-то. Глаза слезятся, не могу разглядеть, кто.

Протягиваю стаканчик, чокаемся, опрокидываем одновременно. Дружно сопим носами, втягивая душный комнатный воздух.

Потряхиваю головой, разгоняя муть перед глазами. Кровь ударяет в мозг. Окунаюсь лицом в ладони, ладони – на стол. Темнота…

По столешнице от моего падения разлетаются две пустые бутылки, недопитая третья мокро разбивается возле ног, расплескав остатки поминальной моей истины.

 

***

Возбуждение

Скучный вечер перед телевизором. Крикливые тетки из ток-шоу, южные сериалы, знойные мачо. Собери две крышечки и получи пулю в лоб. Пошли письмо, а в нем – пошли кого-нибудь куда-нибудь. И будет тебе счастье.

Челюсти аж сводит. И ты рядом, как предмет интерьера. Сидишь, внимательно пялясь в экран, гипнотически щелкая кнопками.

Твой профиль выучен мною с маниакальной точностью. Сурово насупленные брови – ты сосредоточен, повел кончиком носа – ирония, - облизнул губы – никак опять конкурс «Мисс Вселенная».

Когда ты возбуждаешься, ты краснеешь. Будто тебе становится стыдно за самого себя.

Мне это нравится.

Еще ты на мгновение нависаешь надо мной, словно цунами над прибрежным городком, а потом заглатываешь, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

И это мне нравится.

А еще мне нравится возбуждаться от твоего возбуждения. Или как сейчас: возбуждаться от предвкушения твоего возбуждения. Каламбурю.

Звуки телевизора сливаются с гудящей тишиной. Ты – царь, центр вселенной, бог и повелитель. Ты – всё…

Возбуждение становится невыносимым, болезненным. Кожа будто натягивается, как на барабане. Обостряется каждый нерв, каждый волосок на теле эрегирует вопреки всем законам природы.

Возможности терпеть больше нет. Провожу рукой по твоей спине, заигрывать получается топорно. Но я стараюсь.

- Подожди, подожди. «Наши» прорвали оборону, может забьют…

Получали ли вы когда-нибудь кирпичом по морде?

«Ваши» может и забьют, а «наши» уж точно теперь забили…

 

***

Кошки

Их у меня трое. Каждый сам по себе, но все равно вместе они – стая.

Я называю их членами своей семьи, но никогда не сюсюкаю: идите к мамочке.

Они – самые сексуальные животные на планете. Они лакают воду, словно, делятся опытом самых изысканных ласк.

Они так потягиваются после сна, что хочется подражать им.

Попробовала, упала с кровати и больно ударилась плечом.

Они священные животные Древнего Египта. А те люди были мудры и дальновидны.

Кошки пугаются грозы, не любят, когда их гладят против шерсти и урчать умеют горлом.

Я научилась вздрагивать от раскатов грома, отвергать ласки и рычать без повода.

Они подолгу умываются.

Я лежала в ванной лишь полчаса. Сердце зашлось в бешеном ритме, и кожа на кончиках пальцев противно сморщилась.

Они выражают свои эмоции движениями хвоста и смешно чихают.

Я иногда хожу, виляя задом, как продажная женщина, и так долго готовлюсь чихнуть, что совсем отпускает и чихать уже не хочется.

Они спят красиво, с удовольствием; я не знаю, как сплю.

Они – кошки, я – их хозяйка.

Почему иногда мне кажется, что наоборот?

 

***

Бесконечность

Когда меня не было, люди тоже жили счастливо.

За окном шумели ливни, осень меняла лето, и мальчишки, как один, влюблялись в самую красивую девочку в классе.

Потом родилась я и была весна. Но в тот мартовский день зима решила еще немного побороться за власть, ругаясь хлопьями свежего снега. В тот день в обычной школе худенький, веснушчатый смешной мальчишка добился расположения первой красавицы среди десятых классов. Накануне вечером он водил ее в кино. Узнав об этом, одноклассники избили его за зданием школы.

Я росла и смотрела на мир широко открытыми голубыми глазами.

В год и семь месяцев я рассказала маме стихотворение, которое она мне часто читала на ночь:

Ни минуты без хлопот

Не живет наш кот-воркот,

Шильцем тонким, маленьким

Подшивает валенки

С утра своим детишкам,

А под вечер мышкам.

В это время тот веснушчатый мальчишка был застрелен в горах Афганистана. Красавица проплакала ночь напролет, получив об этом известие. А на утро повесилась в ванной на крюке для люстры в гулкой коммунальной квартире.

Я занималась танцами в ансамбле при детской филармонии. Старательно выворачивая стопу в первой позиции, я не замечала, как от напряжения высовывала вместе с этим и кончик языка. Преподавательница ругалась и призывала меня «не паясничать». Дети вокруг веселились от души.

В тот день кто-то где-то встретил свою любовь. Наверное… По крайней мере, мне очень хочется в это верить.

Я выросла совсем, стала взрослой умной тетей. Такой я видела себя в зеркале.

А во сне я все выворачивала стопу и следила за языком.

Сейчас мне двадцать восемь. Я пишу стихи и реву, если кто-нибудь плачет в телевизоре.

Мой двоюродный брат прошел весь Афган и вернулся героем без единого ранения. А через двадцать лет его зарезали, попав ножом прямо в аорту…

Тогда мне было двадцать один, а моей дочке в день его похорон исполнился год.

Я думаю о смерти, а потом гоню эти мысли вон. Пшли, кыш отсюда!

И еще у меня есть секрет: почти каждую ночь я… Т-с-с, секрет же!

А в это время кто-то рождается, читает свои первые стихи или выдумывает сказки, влюбляется или грустит возле окна…

Вот как я сейчас…

 

***

Уборка

Иногда я решаюсь убраться в квартире. Нечасто. Редко. Крайне редко.

Меня раздражает возня с половой тряпкой в позе озабоченной колхозницы и пыль, поднимающаяся в воздух от моих прикосновений. Пока я ее не трогаю, она не трогает меня, так зачем же мешать друг другу?

Но уж если я наконец беру в руки тряпку…

Мысль пронзает: прежде уберись в шкафу. Это такой гроб с множеством ящиков.

Там бумажки всякие, квитанции, старые календари и рукописные наброски стихов.

И вот я сажусь на пол возле шкафа.

Верхний ящик.

Ворох старых писем. Неужели я жила, когда люди еще писали друг другу письма?

Отдельная стопочка – от Дениски.

Мы дружили, когда я училась в седьмом классе. До этого мы пачкали по соседству горшки в детском саду, но сдружились именно в школе.

Спешили после уроков друг другу навстречу, перебегая через широкий проспект в неположенном месте.

После очередной такой перебежки от Дениски остался кровавый неровный след на асфальте. Встретил Дениска «КамАЗ». «КамАЗ» оказался сильнее Дениски…

И вот в моих руках его письма-записочки:

…самая красивая…

…буду тебя защищать от всяких хулиганов…

…вот вырастем, поженимся…

Я выросла, Дениска, только мы уже никогда не поженимся. Я стара для тебя. Теперь я всегда буду для тебя слишком старой.

Следующая стопка писем повнушительнее – Пашка.

Пашка писал стихи и ежедневно протягивал мне при встрече дрожащей рукой листочки со своими строчками-рифмами.

Эх, Пашка, без шапки в морозный день бегал в соседний ларек за шампанским. Мне было шестнадцать, и я считала себя царствующей особой.

В ночь на тринадцатое декабря Пашка из ларька не вернулся.

Его зарезали из-за часов и японского калькулятора в кармашке.

…расцеловать тебя в висок…

…ожиданием болею и старею, и старею…

Не постареешь, я тебе обещаю. Никогда уже не постареешь, Пашка!

Я поцеловала тебя в мраморный холодный лоб с бумажной полоской тогда, тремя днями позже, в декабре… Слез не было почти, только мысли: больше ни за что, никогда, никого…

Следующие письма от Рустама, бывшего соседа по площадке.

Глупо, скажете, писать письма, живя рядом.

Да только ж это не всегда так было.

Да, жили рядом. Но я ж пообещала «никогда, никого». Рустам крутился возле и хотел, и страдал, и мучался…

Я ж была непреклонна. Прошел год. Рустам устал ждать и подался на север работать вахтовым методом, «денег заработать», «вот вернусь богачом…о-го-го!».

Письма писал ежедневно, иногда напрямую, иногда через свою молодо выглядящую мать.

Не вернулся. Я так и не узнала, что с ним произошло, только спустя полгода пришла ко мне его поседевшая мама и принесла письмо.

Последнее.

Представьте, Рустама уже не было, а письмо от него я держала в своих руках еще не прочитанным.

…осталось совсем немного…

…я все сделаю, чтобы быть с тобой…

Ошибся ты, Рустам, не той дорогой пошел. Там, где ты сейчас, меня нет. И я надеюсь, что еще лет, как минимум, шестьдесят не будет. И не вздумай меня торопить!

Оглянулась на часы. День прошел за чтением посланий с того света.

Я – злой рок? Фатум? Ангел смерти?

Я просто женщина. А вокруг просто жизнь. Будни. Быт.

Уборка…

Решительно сгребаю все письма в один пакет и выношу прочь. Сжигаю на пустыре за домом, прощаясь со своими мальчишками.

Ну вот и хорошо, вот и славненько. В душе прибралась.

А квартира подождет, не впервой…

 

***

ПМС

Солнце светит приветливо. В распахнутую балконную дверь струится щебет птиц и характерные звуки летнего утра.

Я просыпаюсь.

Хорошо, что от будильника. Был бы рядом кто живой…

Благо еще, что и будильник я недавно приобрела антистрессовый: его можно бить об стенку, топить в воде – ему хоть бы что.

Спала ужасно, всю ночь ворочалась с боку на бок. В итоге все тело ломит, словно по мне бегало семейство упитанных кабанчиков.

Спускаю ноги на пол и традиционно не нахожу своих тапок: кошки ночью развлекались.

В обычный день я бы просто нагнулась и вынула искомые из-под кровати. Но сегодня…

Полчаса ушло на то, чтобы поймать кошек (всех трех по очереди), нашлепать их пушистые задницы и с чувством легкого удовлетворения прошлепать в ванную.

Из зеркала на меня глянуло нечто отдаленно напоминающее человеческое лицо. Горько плачу – мама, ну почему ты меня родила такой ужа-а-асной? Я хочу быть краси-и-ивой, даже по утра-а-ам, без косме-е-етики…

Разодрав десны щеткой, имитируя утренний моцион, бреду с поникшей головой на кухню.

По дороге кошки прыгают из-под ног. У меня их точно трое? Надо будет как-нибудь пересчитать на досуге.

Любимый мужчина, следя за моим личным календарем, еще с час назад сбежал на работу, предатель, зная о возможных последствиях общения со мной в таком состоянии. Дочка в летнем лагере. Даже поговорить не с кем.  

Вода в чае пахнет болотом, сыр на бутерброде отдает затхлостью. Да и есть почти не хочется, пить не хочется, жить не хочется!

Через час, нарисовав лицо, прорыдав над неровно подведенными глазами, собираюсь на штурм шифоньера.

Еще полчаса уходит на выбор подходящей сегодняшнему настроению одежде. Останавливаюсь на ярко-красной блузке и серой юбке.

С настроением «хуже некуда» мучаюсь в машине с замком зажигания. Всегда послушная «девочка», сегодня будто в унисон моему состоянию нехотя заводится лишь с пятой попытки.

Идя в кабинет по офису, слышу сзади приглушенное шипение диспетчеров: «наша-то опять в красном, ой, берегись»…

Менеджеры в своих закутках подозрительно увлечены разговорами по телефону и сводками таблиц в компьютерах.

Падая за стол, думаю, как бы так прожить день, чтобы не сорваться и провести рабочее время с толком.

В итоге, запершись в кабинете, словно отшельник в заброшенной лесной избушке, до вечера сосредоточенно складываю пасьянсы и брожу по Интернету в поисках развлечений.

На сайте профессиональных самоубийц подбираю пять более-менее приемлемых для себя способов решения проблемы.

Звонки клиентов и субподрядчиков перевожу на сотрудников. В конце концов, им тоже нужно отрабатывать свою зарплату.

Какая я сегодня справедливая!

По дороге домой получаю SMS от любимого мужчины: сегодня записался на мойку машины с полной чисткой салона и двигателя, раньше девяти не жди.

Ну-ну…

Поднимаясь по лестнице домой, бешусь от расписанных подростками стен, звучащей из-за чужих дверей громкой музыки, запаха сырости и окурков в банках.

Правда, как-то лениво, искусственно…

Дома обнаруживаю долгожданную развязку сегодняшнего дня.

Ур-р-ра!

Счастье-то какое! Как же хорошо, оказывается, жить!

И в этом месяце никого не убила. Обошлось. Спасибо.

 

***

Мат

Х…й, бл…дь, пи…да, еб…ться…

И прочие производные.

Раньше я искренне недоумевала: кто решил, что эти слова являются ненормативной лексикой?

Ведь они состоят из таких же букв кириллицы, таких же звуков.

Просто кто-то умный взял да и решил однажды: с сегодняшнего дня это будет матом. Даже слово специальное придумал, пионер.

А потом прочитала где-то, что раньше с помощью этих слов люди изгоняли от себя злых духов и прочую нечистую силу.

Интересный способ.

Тогда логично, что ругаясь с кем-то матом, мы подсознательно пытаемся прогнать этого кого-то прочь от себя, словно нечто дурное.

Но тогда почему мат является табу в обычном общении?

Мне, например, много ближе выражение «хочу еб…ться» (или мягче, но тоже нелитературное «трахаться»), чем пошлое «заниматься любовью».

Может кто-то и «занимается любовью», а я так не могу. Любовью я живу, а не могу ею то заниматься, то нет.

И емкое словечко «бл…дь» больше подходит для определения некоторых дам, чем «шалава» или «шлюха». В последних вариантах слышится даже некоторое восхищение, а «бл…дью» можно дать точную характеристику без дополнительных объяснений.

Я не призываю разговаривать матом, но очень прошу: не осуждайте меня за это.

Вот только написать полностью запрещенные слова мне почему-то не хватает смелости…

 

 

 

***

Темно

Я ненавижу, когда вечереет. Когда ночь проглатывает день, и все вокруг погружается в беспроглядную темень.

Посчастливилось жить на Уралмаше. Идя от метро, по пути не попадается НИ ОДНОГО работающего фонаря. А под ногами вечные российские колдобины и ямки.

Уралмаш приучил меня повсюду таскать с собой карманный фонарик.

А еще мне, как известному африканскому племени, кажется, что с приходом ночи, я будто умираю. Я ненавижу ложиться спать.

Ненавижу уличные ночные звуки: одинокий брызг разбившейся бутылки, вылетевшей из окна, лай бездомной собачей своры, внезапный сигнал загулявшей машины. Уралмаш…

Но все равно, я лежу до последнего, вслушиваясь в эти звуки за окном, иногда толкая в спину любимого мужчину.

- Танька, дай поспать.

- Конечно, конечно, родной.

А мне хочется поговорить, навязчивая полуночная тяга. Горячечный бред. Патология.

Хватаюсь за комочек мобильника, дисплей выплевывает мистические «03:15». Час быка. Говорят, именно в это время происходит большее количество самоубийств.

В кабинете срабатывает автоответчик стационарного телефона. После гудка – тишина… невнятные звуки… шуршание и, наконец, пьяный смех. Кто-то опять попал не туда. Уралмаш…

Но мне уже легче. Я не одна не сплю этой страшной ночью.

Светает… Наконец-то. Можно засыпать.

Завтра же куплю газету с объявлениями, и найду обмен в другой район…

…Год спустя… Ночь. Бессонница. Уралмаш…

 

***

Запахи

Человек восприимчив не только на визуальные, тактильные, осязательные и слуховые раздражители. Но и на обонятельные.

Умные говорят, что запахи влияют на нас даже больше, чем все остальные.

Был бы на месте нос.

Не знаю, как у вас, а у меня некоторые запахи способны вызывать в памяти образы давно забытых людей, событий, городов… Здесь ароматы являются неким ключом.

Традиционно, мандарины навевают воспоминания о Новом Годе.

У меня же еще ключом к нему становится запах горящей парафиновой свечи.

Лето пахнет нагретым деревом.

Кошки – молоком и вязаными носками.

Бабушка – рубленным луком для мясного фарша и валерианкой.

Школа – меловой пылью, сухой тряпкой и щами.

Ребенок до 7-ти лет – ванильным печеньем и ягодами.

Ребенок после 7-ти лет – меловой пылью и щами (хорошо, хоть не сухой тряпкой).

Любимый мужчина – (помимо выбранного своими руками парфюма) пахнет летом (см. выше), морем и теплой постелью.

Море пахнет отдыхом.

Отдых пахнет морем.

Теплая постель пахнет любимым мужчиной, молоком и вязаными носками (кошки, см. выше).

Зима пахнет ледяной водой в трубах при отключенной горячей.

Осень – свежими трупами.

Весна – феромонами.

Бумажные деньги пахнут восточными приправами.

Монетки – рельсами и «подземкой».

Опасность – свежезаточенным ножом.

Горе пахнет осенью.

Радость – ванильным печеньем и ягодами.

Любовь – высокогорьем и опасностью.

Смерть не имеет запаха. На мой взгляд.

А я пахну Чебурашкой.

Почему? Потому что не знаю, как.

Я тоже ищу друзей.

 

***

Цифры

У меня зазвонил телефон.

На дисплее неизвестный номер.

- Маша? – в трубке юный девичий голосок.

- Какой номер Вы набирали? – строго вопрошаю я.

Мне говорят номер, отличающийся от моего последней цифрой.

- Не туда попали, - отвечаю и нажимаю «отбой».

Боже, мы все погрязли в числах, цифрах, номерах.

Например, я:

№ паспорта, страхового медицинского полиса, карточки пенсионного фонда и фонда соцстраха, ИНН, номер мобильного, его PIN-код, номер дома, квартиры и домашний телефон, кредитки (каждая с отдельным номером и PINом), пароли для входа на SIM-карте, входа в почтовый ящик, для подключения к Интернету, гос. № автомобиля и т.д. и т.п.

Мы уже не люди, мы роботы. Машины, имеющие каждый свой инвентарный номер.

«И меня сосчитали» - говорил персонаж старого мультфильма, горько всхлипнув.

На дворе 2006 год. Я сижу за Pentium IV. На часах 16:55.

Вчера я сознательно не оплатила отключенный мобильник. И он сегодня весь день молчит. Ха-ха. Я – Бог для своего телефона.

Попахивает «шизой».

Как там номер: «03», кажется?..

 

***

Отражение

Вчера привезли, купленное мной у тетки, антикварное зеркало.

Огромное, в потолок, в дубовой резной раме.

Начало 20-го века. Сделано ссыльным на Урал зеком.

Под низкой скамеечкой есть небольшая выдвигающаяся полка для разных мелочей.

Поставила его в прихожей и весь вечер ходила, любовалась собой.

Я вначале так думала, что собой. На самом деле, я любовалась самим зеркалом.

В потертой матовости его стекла то и дело возникало мое хитренькое лицо. Я принимала томную позу, представляя себя дамой в корсете и платье в пол по моде начала прошлого века. С высокой прической и фамильными рубинами вокруг шеи.

Атмосфера зазеркалья, выдуманная мной и потемневшей поверхностью, создавала почти реальное ощущение.

В ящике мной была обнаружена записка неизвестного автора неизвестному же адресату.

На оборванном клочке желтой бумаги было написано:

«…и Лида будет твоя…».

Угроза, шантаж, предупреждение или просто добрый совет стали мотивом написания этой записки? Не зная ни начала, ни конца, трудно об этом судить.

Но было ощущение, что я заглянула в замочную скважину в старый дом, в прошлое, к хозяевам моего зеркала.

 «5 ноября 1986 год, среда» - значилось с обратной стороны бумажки.

Всего-то кусочек листка отрывного календаря двадцатилетней давности.

А я-то уж напридумывала…

 

***

Снег

Сегодня впервые снег по-настоящему лег сплошным белым покровом. До этого он лениво планировал на землю и таял, превращаясь в серую жижу, пачкая обувь и забрызгивая сзади брюки.

Иногда снег похож на крупные комочки расщипанной ваты. Особенно, в новогоднюю ночь. Тогда не бывает ветра (странно, правда?), и снежок медленно и грациозно, отсвечивая голубым сиянием, опускается на застывшую почву, словно делая кому-то одолжение.

Иногда снег мельчайшими ледяными колючками вонзается в лицо от резких порывов ветра, выстужая новые морщинки и убивая молодость, словно, неизвестное оружие.

Иногда снег, будто, хлопья разваренной овсянки. Липнет мокрыми кляксами на машины, дома, уткнувшиеся в зимнюю спячку скамейки во дворах. Бежишь к метро или автомобильной стоянке, а в глаза прикрываешь ладонями – тушь тот час же растечется. Еще решат, что плакала…

А весной, когда уже отпоют звонкие школьные каникулы, снег ютится жалкими островками между быстрых ручейков, умирая и прося о помощи. Мне становится жаль его, хотя я не люблю зиму …

… Вернулась с улицы и принесла с собой горсть свежего снега. Не разуваясь, быстренько пробежала на кухню, и, высыпав его в маленькую стеклянную банку, сунула в нижний отсек морозильника. Спасла…

Теперь у меня дома живет свой собственный снег. Живой и настоящий. Он будет первый из собратьев, кто увидит весну в цветении и зеленые травы лета, хоть и из окна кухни...

 

***

Муха

Форма твоих ушей всегда завораживала меня. Я любила водить кончиком пальца по их изгибам и впадинкам. Ты вечно мотал головой, как мокрая собака, и отстранялся. Как и сейчас.

- Мне так хорошо! – пропела я, потянулась под одеялом и снова нырнула к тебе под мышку. Там всегда мне было уютно и как-то безопасно.

- Муха, знаешь: тебя все хотят, - опять начал ты, но я тут же оборвала нелюбимую мной тему.

Я обиженно вынырнула из-под мышки, села в кровати и, обхватив руками колени, отвернулась к окну.

- Муха, я серьезно. Я только что понял, что я знаю, как тебя можно у меня увести.

Ты называл меня мухой, когда особенно хотел задеть. Это прозвище я ненавидела с детства, когда получила его при очень неприятных обстоятельствах.

- Ты опять? – надула я губы.

- Я серьезно, - ты наклонился и потерся о мое плечо, как котенок.

Не выдержав, я обняла тебя и поцеловала в душистую макушку.

- Ну и как это можно сделать?

- Что?

- Как можно меня у тебя увести?

- Ага, все тебе расскажи. Вот уж нет.

- Тогда зачем ты мне это сказал?

Я была готова уже снова изобразить обиженную девочку.

- Я хотел, чтобы ты знала… Что я знаю, если что.

- Ерунда все это, я с тобой – вот что ты должен знать и помнить.

- Правда? – ты смотрел на меня ТАКИМИ глазами, что я готова была расплакаться от умиления.

Не выдержав, я отвела взгляд.

Тот, другой уже использовал какие-либо приемы по моему соблазнению? Или это были искренние проявления его чувств?

Я не знала. И ты, наверняка, не смог бы мне дать ответа…

Сонная муха монотонно жужжала где-то в районе окна. Один из котов лениво наблюдал за ее медленными движениями. Глухой стук пушистой лапы о стекло прервал жужжание.

Попалась…

 

***

Конец

Ты приходил всегда какой-то странный. Долго путался в длинном полосатом черно-желтом шарфе и рукавах пальто. Потом несколько раз ронял кусочек мыла в раковину, моя руки. В это время я наблюдала за тобой, облокотившись на косяк двери ванной комнаты. Ты молчал, лишь слегка виновато улыбаясь самыми краешками уголков губ.

Потом мы вместе шли на кухню и долго с удовольствием пили горячий чай. Нет, чай был почти обжигающий. Я знала, что тебе нравится именно такой, потому и старалась подливать в чашку свежей крутой заварки.

Мы разговаривали о разном: обо всем и ни о чем одновременно. Так умели только мы. Иногда мы замолкали. Тоже одновременно, будто сговорясь. Тогда, чтобы занять неловкую паузу, мы хватались за одну и ту же баранку, булку или то, что находилось в тот день в вазе на кухонном столе. А потом так же в унисон отдергивали руки, так и не прикоснувшись друг к другу и к сладости.

А потом приходил смех. Он врывался на кухню, словно майский предгрозовой ветер. Он подхватывал нас и кружил на своих мягких руках, заставляя голову кружиться.

А когда уже совсем не было сил смеяться, а от натужности появлялись на глазах искорки слез, ты вставал вдруг так резко, что у меня вновь и вновь начинало щемить где-то в средине меня самой. Наверное, так болит сердце…

Но сегодня ты пришел совсем хмурый. Не снимая шарфа, пальто и даже ботинок, прошагал на кухню и достал невесть откуда взявшуюся в холодильнике початую бутыль водки. Выпил прямо из горлышка, подышал в кашемировый рукав.

Я насторожилась: такого тебя я видела впервые. Ты подошел близко-близко. Так, что я почувствовала запах мороза, что ты принес на своей одежде. От твоего дыхания у меня сбился локон с плеча, а мысли рваными лохмотьями безжизненно повисли где-то на закоулках сознания.

- Я больше не приду, - сказал ты, глядя мне в глаза, как в саму меня, в ту средину, которая ныла обычно. Ну, там, где, как мне кажется, находится сердце…

Я не могла произнести ни слова. Ты вышел в прихожую, отпер дверь.

- Я больше не приду, - почти выкрикнул ты. Отвернулся, выходя за дверь.

- Почему?... Почему ты не позволял к себе прикасаться?.. Никогда… Ни разу?...

Ты обернулся. По твоим щекам бежали ручейки, нет – млечные дорожки искрящихся слез.

- Да потому что я – твоя мечта. А к мечте невозможно прикоснуться…

Чавкнула входная дверь, проглатывая мои надежды, мое счастье, мой налаженный и такой сладко-привычный уклад жизни. Никчемной жизни.

Заискрились миллиарды колючек. Там, в средине, где, как мне казалось, находится сердце…

…Перед глазами плыли потоки млечного пути, переливаясь и отражая нас, бежавших куда-то, смеющихся и державшихся за руки… 

 

 

Ради чего?

 

***

Машка как обычно стучала по клавишам компьютера и жаловалась мне на Антона Львовича:

- Вот ведь гад! – цок-цок, цок-цок-цок выдавал тандем кончиков пальцев и кнопок клавиатуры. - И ведь хватает наглости… Нет, вы слыхали? «Перспектива нашего дальнейшего совместного проживания находится под вопросом»… Демагог хренов! Да нужен ты больно…

Последнее Маруська выкрикнула куда-то в сторону, очевидно представляя перед собой Антон Львовича, и с силой грохнула крышкой ноутбука. Вскочила с дивана и стала нарезать круги по комнате, отчаянно жестикулируя и топая.

Бедная глупая Машка! Она и представить себе не могла, как анекдотично смотрятся со стороны ее театральные терзания и сотрясения воздуха пустыми угрозами. Ведь за трехлетнее проживание под одной крышей с гражданским мужем, она только из дому уходила «навсегда» раз десять, еще столько же клялась «зарезать (придушить, расчленить и в земле закопать)» неугодного Антона Львовича. Все эти планы перемежались с обещаниями наложить на себя руки, податься в группировку местных бандюганов (белого братства, чеченских боевиков), отравить город через централизованное водоснабжение, захватить самолет и написать жалобу президенту. А все потому, что Машка занималась написательством рассказов, историй и статей, где страсти бурлят, кипят и плавятся. Именно поэтому она порой была не в силах выйти из творческого процесса, выливая в реальную жизнь свои писательские фантазии.

Реальная жизнь, в лице Антона Львовича, двадцати девяти лет от роду, терпела, сдерживалась от ответных слов и старалась отмалчиваться, покуда не успокоится любимая женщина. Правда в эти часы молодой человек выкуривал по пачке сигарет. Но разве ж это плата за мир и спокойствие? Вот таким мудрым на протяжении трех лет он был. А ведь, известно, и вода камень точит. Не выдержал. Выслушав сегодня с утра очередную аудиоверсию мексиканского «мыла» в исполнении жены, Антон Львович вдруг странно взвыл и выпалил:

- Маруся, так больше продолжаться не может. Ты эмоциональна, я понимаю, но ведь и я не истукан острова Пасхи.

- А что такое? – искренне удивилась Машка, округлив глазки и недоуменно уставившись на заговорившего вдруг в ответ мужа.

- Что?! И ты еще спрашиваешь?! – лицо Антон Львовича налилось неестественной помидорной краснотой.

Он нелепо замахал руками, пытаясь выразить свои доводы невербальными средствами, но, решив, что это будет не понято, закричал во весь сильный мужской голос:

- Маша, ты ведешь себя, как… как неблагодарная девка. Ты орешь практически ежедневно, не представляя, как это сводит с ума! Я работаю, как проклятый. Я прихожу домой, чтобы отдохнуть и насладиться твоим, заметь – твоим, обществом. Я не веду себя, как многие, отправляясь за отдохновением в бани или еще куда, я не бухаю, не завожу себе любовниц, я регулярно посещаю твою мать…

- Мою мать?! Да ты знаешь, хотя бы, твою мать, как моя мать была обижена, что ты не явился к ней на день рождения? Твою мать!

По мере высказывания глаза Машки округлялись все сильней, мне стало даже боязно, что они могут выкатиться из орбит на старый крашеный пол или, того хуже, лопнуть, как два мыльных пузыря. Но очевидно человеческие ресурсы безграничны, потому что выпалив речитативом фразу о матерях, Машка нервно сглотнула и уселась на диван. Глаза при этом вроде бы вернулись к своему первоначальному виду. Обняв колени руками, девушка закачалась вперед-назад, тоненько завывая и всхлипывая. Ну вот, в ход пошли слезы…       

- Маня, ты прекрасно знаешь, что я не пришел на день рождения, потому что был в командировке, и ты…

- У тебя вечно командировки! – перебила всхлипывающая Мария.

- …А у тебя вечно придирки! Хватит, всё, надоело! Я долго терпел. Я устал. И теперь не совсем уверен, что хочу провести с тобой остаток своей жизни. Поэтому перспектива нашего дальнейшего совместного проживания находится под вопросом… Подумай. А мне пора. Черт, опять опаздываю.

Антон Львович быстренько собрался, но, уходя, задержался на пороге комнаты, очевидно, размышляя, стоит ли поцеловать жену на прощание.

Ну, поцелуй же ее, поцелуй, думалось мне. А то, глядишь, выполнит Машка обещание и потравит полрайона, или того хуже…

Нет. Антон Львович выдержал эту эффектную паузу и ушел, хлопнув дверью, так и не поцеловав рыдающую девушку. Хотя в его глазах явно читалось желание как обычно подойти, обнять, успокоить. Святой человек.

Машуля попричитала еще, повсхлипывала, но уже через час сидела за компьютером, зло настукивая очередную историю. Подпитывалась она, что ли, такими сценами? Или только после подобных событий к ней приходило вдохновение? Мне неизвестно. Но через некоторое время, видимо, вспомнив непривычные утренние откровения мужа, она вновь завелась, что и привело к любительскому исполнению миниатюры «Тигрица на грани нервного срыва в условиях замкнутого пространства». Кружа по комнате и активно работая конечностями, бубня под нос что-то маловразумительное, она походя сломала стебель комнатного цветка, уронила на пол стопку журналов с подборкой своих опусов и чуть не разломала табурет, запнувшись за его ножку. Больно стукнувшись, Машка еще чуть-чуть всплакнула и села обратно за работу. Не удивлюсь, если сюжетом в ее новом произведении будет зверское убийство мужчины женой-маньячкой с анатомическими подробностями  процесса…

Вечер обещал быть, как часто пишут в книгах, томным. Мария, изнасиловав клавиатуру, выбивая из нее последние возможности ударами похлеще кузнечных, наскоро приготовила ужин и уселась в кресло, прихватив початую бутыль вина. То и дело прикладываясь к бутылке, опустив такой лишний аксессуар как бокал, Машуня набиралась таким образом сил к встрече с Антон Львовичем. За сим ее и застал вернувшийся с работы супруг.

Молча пройдя на кухню и отужинав в темноте и одиночестве приготовленным Машей кулинарным шедевром в виде подгорелой картошки, молодой человек вернулся в комнату и уселся смотреть телевизор. Когда он врубил на всю мощь очередной футбольный матч, невольно захотелось впасть в спячку. Надвигалась семейная гроза. Ведь именно таким тривиальным образом, Антон Львович давал понять свое полное негодование. Видимо, прошедший рабочий день не сумел остудить утренние страсти в душе молодого мужа.

- Значит, со мной ты разговаривать не собираешься, - опасно выступила Машка и, катнув по полу ногой опустошенную бутыль, вырвала из розетки вилку телевизора.

- Маня, ты опять? Начинаешь? – грозно ответствовал Антон Львович, закуривая сигарету.

- Ах, это я начинаю?! А кто мне будет любезен ответить на вопрос: я ли утром вещала миру о своей непорядочности и стервозности? – Маша неуверенно подперла руками бока, пытаясь изобразить высшую степень несправедливости. Честно, получилось так себе.

Антон Львович затушил в пепельнице окурок, молча встал и подошел к окну. Подергивавшаяся левая бровь наводила на мысль, что второй акт утренней постановки не заставит себя долго ждать. Надо же, не зваться ли мне Нострадамусом?

- Мария, - повысив голос, медленно начал молодой человек, - мы оба взрослые люди, да я – практик и человек материалистичный, ты же наоборот – творческая натура, зачастую лишенная элементарного ощущения реальности. Но это не значит, что всю свою оставшуюся жизнь я готов положить на алтарь твоих разнузданных поступков и экспрессивного поведения…

- А можно выражаться человеческим языком, - ехидно перебила Маша.

- Можно! Если ты вообще понимаешь человеческий язык, то пожалуйста. Хотя, я не уверен… - ну вот, Антон Львович начал нервно мерить комнату шагами, - Ты сама не понимаешь, что ты творишь!..

- Понимаю, литературные произведения, - вновь перебила девушка.

- А? Ну да, только я не об этом. Ты переносишь свои фантазии в нашу общую совместную жизнь. И, поверь, ничем хорошим это не грозит. Ты сама не понимаешь, как ты умеешь сводить с ума одной только фразой, одной! – разгневанный супруг погрозил в воздухе указательным пальцем.

- Ну вот видишь, милый, хоть в чем-то я талантлива! – зря, зря Машка нарывается.

- И не надо мне вот этих твоих… иносказаний. Короче, ты можешь хотя бы раз выразить свои ко мне претензии нормальным языком, а не как сегодня утром витиеватостью фраз и туманными заморочками?

Девушка пожала плечами:

- Да нет у меня никаких претензий, слава КПСС, - ответила она.

- Ну что тогда тебе не хватает? Я не понимаю! – Антон Львович обегал комнату уже раз десятый, наверное. И как только у него голова не закружилась? Пугающая помидорная краснота на его лице была заметна даже в свете тусклой торшерной лампочки. – Ты кричишь, ты обвиняешь меня, сама не объясняя в чем именно! Ты обзываешься!!!

О как! Детский сад, подготовительная группа. Анна Ивановна, а Стасик обзыва-а-ается! Интересно, что ответит Стасик, тьфу ты, то есть Маша?

Но Машка молчала, внимательно наблюдая за передвижениями мужа по комнате. Подозрительно поблескивали мокрые дорожки на обеих щеках, но ни один мускул на лице девушки не вздрагивал. Опасный признак!

- Молчишь? А все потому, что ты сама прекрасно понимаешь, что я прав! Да меня могут приставить при жизни к лику святых! А ты только цепляешься, вечно чем-то неудовлетворенная! Даже сейчас ты умело манипулируешь мною, молчишь, как будто не знаешь, как это может сводить с ума! И не надо оправдываться! Сколько может продолжаться этот театр одного актера?! Игра в одни ворота?! Ну что, что ты хочешь?!

От крика задрожали в окнах стекла. Антон Львович, не совсем уже понимая, что он несет, остановился наконец и в сердцах кинул мобильник, находившийся все это время у него в кулаке. Небольшой комочек из металла и пластика, несколько раз крутнувшись вокруг своей оси, отразив свет лампочки всеми гранями пролетел через комнату аккурат в мою сторону…

Так я умер.

 

***

- Ты же разбил его! – закричала молчавшая до этого девушка.

Она подбежала к стеллажу и села возле него на корточки. На полу валялись кусочки бессмысленного безымянного стекла.

- Машка! Порежешься, я сам уберу! – кинулся к девушке молодой человек. Подбежав, он присел рядом и, стряхнув с ее ладоней опасные осколки обратно на пол, обнял за плечи.

- Вдрызг… даже не склеить… а мне его еще бабушка подарила… старинный… - часто всхлипывая, бормотала девушка, уткнувшись мужчине в грудь.

- Ну и черт с ним, я тебе новый подарю. Ну, не плачь! Бьется, говорят, на счастье, - одной рукой обнимая, а другой неумело поглаживая по голове, как ребенка, успокаивал он девушку.

- Так ведь то посуда… - заплаканное лицо вырвалось из объятий и уставилось внимательным взглядом ему в глаза. – А это был подсвечник…

- Вот именно, всего лишь подсвечник. Вот мобильник жалко. Ну? Успокоилась? Давай вытрем слезки… Знаешь, ты прости меня… Я ведь тебя люблю…

- И я тебя…

Они оба поднялись с колен и, обнявшись, вышли из комнаты, погасив прежде старенький торшер.

В мгновение перед воцарившейся темнотой сверкнула на одном из осколков разбитого подсвечника мокрая искорка. Слезинка счастья. За кого-то, кто дорог…